Глава 16.

Ночь проходит ужасно.

Несмотря на обезбол, который я выпила, мне все равно плохо. Нога ноет, успокаиваясь только в определенном положении. А едва я засыпаю, как хватает одного неловкого движения во сне, чтобы меня снова пронзило болью. От боли я открываю глаза — и все начинается по-новой.

Не знаю, как бы я выдержала эту ночь, если бы была одна.

Но я была не одна.

Хотя я раз десять повторила, что справлюсь сама, Вадим никуда не уехал. Он устроился на моем компьютерном кресле, вытянув вперед свои длинные ноги, и дремал.

Каждый раз, когда я просыпалась, тихо постанывая от боли, он открывал глаза и подходил ко мне. Приносил мне воду, менял лед на ноге и даже один раз помог дойти до туалета.

Ближе к утру я наконец забылась тяжелым сном и проснулась только, когда зазвенел мой будильник.

Семь утра. Пора собираться в школу.

Делать это на костылях, конечно, та еще задача со звездочкой.

Я тянусь, чтобы выключить телефон, но замираю, потому что мой взгляд падает на спящего в кресле Вадима.

Растрепанная голова упала на грудь, широкие плечи равномерно вздымаются в такт дыханию, крепкие ноги широко расставлены, а между ними…

Я краснею.

Ну да.

Это вроде нормальная утренняя реакция мужского организма, а я не наивная девственница, но меня все равно обжигает смущением и еще чем-то, похожим на желание и любопытство.

Ведь я ни с кем не была с того раза, как мы с ним…

Будильник трезвонит еще раз.

Я от неожиданности вздрагиваю, а Вадим поднимает голову и смотрит на меня.

Темные ресницы окаймляют сонные глаза, и их взгляд неожиданно мягкий.

— Привет, — хрипло говорит он.

— Привет, — неуверенно отзываюсь я.

— Как нога?

— Вроде лучше.

— Ладно. Но ты все равно пока не вставай, — велит он и тут замечает свои натянутые впереди джинсы. Смотрит на свой пах и строго добавляет: — К тебе это тоже относится.

Я не удерживаюсь от глупого девчачьего смешка.

Вадим ухмыляется в ответ, и на секунду мы словно оказываемся в той давней весне, на той набережной, на той скамейке, где мы могли часами хохотать, обниматься и целоваться.

Нам было так хорошо вдвоем, господи.

Самые счастливые несколько дней моей жизни.

И его темные глаза точно так же смеялись, глядя на меня, а я зажмуривалась, потому что не могла выдержать столько его жадного внимания, и подставляла губы для поцелуя.

— Мам? — раздается голос из детской.

Я резко отворачиваюсь от Вадима.

Иллюзия рассеивается.

Все, что было — было давно. И неправда.

— Даня, вставай и собирайся в школу, — громко говорю я. — Не забудь тетрадь по математике положить. И физру. И альбом для рисования.

— Я все проконтролирую, — говорит Вадим, вставая с кресла и потягиваясь всем своим сильным телом. — Только умоюсь сначала.

— Там еще завтрак надо… Я могу попробовать с костылями, — приподнимаюсь я, но он резко обрывает меня:

— Лежи. С ума сошла? Я сам все сделаю. Что Данил ест утром?

— Только хлопья с молоком.

— Ясно.

Вадим уходит, а я остаюсь на диване, под одеялом, и чувствую себя безумно странно: вся утренняя суета впервые в жизни проходит мимо меня. А мне можно лежать.

Удивительно, правда?

Все еще кажется, что я совершаю какое-то преступление, и надо скорее что-то делать.

Даня одевается и прибегает обниматься. Спрашивает меня про ногу, немного пугается того, что Вадим поведет его в школу, нервно кусает губы.

Но Вадим выходит из кухни, спокойный и уверенный. Сообщает, что завтрак на столе и заодно обещает рассказать Дане про свою личную встречу с Куртуа на прошлом Евро.

— Ты его видел? — Глаза у сына загораются, как две лампочки.

— Видел. И даже майками поменялся.

— Вау! — благоговейно выдыхает Даня. — Расскажешь?

— Если быстро соберешься.

Даня без всяких капризов убегает завтракать, потом, судя по шуму воды, чистит зубы. Сборы в школу близятся к завершению — суета постепенно перетекает в коридор.

Шелестит куртка, стучат об пол ботинки, смешно сопит Даня, видимо, завязывая шнурки.

— Поля, где у тебя ключи? — кричит Вадим.

— На полочке, — отзываюсь я.

— На какой?

— У зеркала.

— Ага, вижу.

— Даня, сменка! — громко напоминаю я.

— Взял! — звонко отвечает сын.

— Альбом тоже положил?

— Ой!

— Я сейчас принесу, — говорит Вадим. — Где он?

— На столе, — сообщает Даня.

Какое-то время в коридоре еще бурлит жизнь: альбом укладывается в портфель, позвякивают ключи, — а потом Вадим громко сообщает:

— Мы ушли.

— Хорошо. К главному входу его подведи, дальше он сам.

— Понял.

— Мам, пока!

— Пока! — весело кричу я.

Но когда за ними захлопывается дверь и квартира погружается в тишину, меня вдруг накрывает. Я утыкаюсь лицом в ладони и давлюсь рыданиями.

Это сейчас было так сильно похоже на идеальное семейное утро, что меня корчит от боли. Картинка как из рекламы: мама и папа, сын, суета, завтрак, сборы в школу, непременно что-то забыли, а где ключи, пока-пока…

Не хватало только какого-нибудь дурацкого поцелуя на прощание.

И ладно бы это было фальшивым, но нет! Ведь никто не притворялся! Ни Даня, ни я, ни Вадим.

Чертов Вадим…

Я была уверена, что он откажется от своей идиотской идеи стать отцом сразу же, как только появятся первые трудности. Это ведь тот самый человек, который спал со мной, пока у него была девушка в другом городе. Тот самый, который уехал, не оставив мне даже номер телефона.

Самовлюбленный тупой футболист.

Когда мне было особенно тяжело, я утешала себя мыслью, что такие, как он, все равно не бывают хорошими отцами.

А теперь я в этом не уверена.

Вдруг, если бы я наплевала на слова его матери и сама нашла бы Вадима, у нас бы все сложилось?

Вдруг он поддержал бы меня?

Вдруг он полюбил бы Даню с первого вздоха и стал для него прекрасным отцом?

Вдруг все было бы иначе, и такое утро, как сегодня, не было бы чем-то исключительным, а стало бы моей нормой.

Вдруг?..

Но я уже никогда этого не узнаю.

А значит, не надо утопать в розовых иллюзиях.

Надо смотреть на мир реально.

Я вытираю слезы, с силой сжимаю кулаки и жестко напоминаю себе: как бы ни старался Вадим проявлять себя с хорошей стороны, это все равно ничего не изменит. Не изменит того, что он сделал мне ребенка, потом уехал, не оставив даже номера телефона, а теперь верит словам своей матери и обвиняет во всем меня.

Меня!

Это так нелепо и глупо.

Конечно же, я специально стала одинокой мамой. Я ведь мечтала о том, чтобы никуда не поступить, работать кассиром и уборщицей, растить ребенка, считая копейки, и выживать. Каждый день выживать.

Внутри поднимается злость, и это хорошо.

Злиться — полезно. Гораздо полезнее, чем жалеть себя и плакать о несбывшемся.

Жалость размягчает, а от злости сразу силы появляются.

Вот как сейчас.

Осторожно опускаю ноги вниз и, наплевав на запрет Вадима, встаю с кровати. Пытаюсь опереться на поврежденную ногу, но это невозможно. Очень больно.

Я держу ее на весу и кое-как, где-то прыгая на одной ноге, где-то хватаясь за стены и мебель, добираюсь до ванной.

Там умываю заплаканное лицо, чищу зубы и привожу в порядок волосы.

Потом таким же путем двигаюсь обратно в комнату и… сталкиваюсь в коридоре с Вадимом, который как раз заходит в квартиру.

Он едва успевает подхватить меня, чтобы я не упала.

На его лице написано холодное бешенство.

— Почему ты не в кровати? — цедит он. — Я же сказал, что тебе нельзя вставать.

— Надо было, вот и встала, — упрямо вскидываю я голову. — Тебя не спросила.

Темные глаза яростно вспыхивают.

— Ты дура или как?! — рявкает Вадим. — Хочешь упасть и совсем связку дорвать? Чтобы операцию делали?

— Это не твое дело, — огрызаюсь я, стараясь не морщиться.

Нога так пульсирует от боли, что даже отдает в колено.

Черт, надеюсь, я и правда не сделала себе хуже.

— Твое здоровье — теперь мое дело, — безапелляционно заявляет Вадим.

— С чего бы?

— С того, что я за тебя теперь отвечаю.

— Ого! Отвечаешь! Ничего себе. Какое красивое слово, — горько смеюсь я. — Если бы не знала, что тебе на меня плевать, даже могла бы в это поверить.

— Если бы мне было плевать, я бы вчера ушел домой и бросил тебя одну, а не бегал за лекарствами в аптеку и спал на твоем отвратительном кресле, — резко говорит Вадим.

— Ну и ушел бы, — усмехаюсь я. — Или ждешь за это какой-то особой благодарности? Так ее не будет. И не надейся.

— Я не идиот, чтобы ждать от тебя благодарности.

— А для чего тогда ты это все делал? Неужели для личного удовольствия? Нравится, что я теперь беспомощный инвалид?

— Прекрати, — зло выдыхает он. Кажется, я смогла его задеть. — Я пытаюсь вести себя как адекватный человек, пытаюсь забыть все, что было в прошлом, и построить нормальные отношения. Ради Данила.

— Забыть, значит… — Я делаю глубокий выдох, а потом поднимаю на Вадима взгляд и тихо, но очень четко выговариваю: — Я тебя ненавижу. Ты и твоя мама поломали мне жизнь. Это не изменить и не забыть. Поэтому не надо этой показной заботы. Хочешь стать Дане отцом — действуй. Я не против. А ко мне — не лезь. Я сама с собой разберусь.

Лицо Вадима бледнеет, взгляд темных глаз становится каким-то жутким.

Он взбешен, но продолжает меня держать.

Его холодные после улицы ладони, лежащие на моей талии, почему-то ощущаются обжигающе горячими, и я не могу перестать про это думать.

Мы ругаемся на невозможно близком расстоянии друг к другу. Я вижу ресницу, упавшую на щеку. Вижу темную щетину, которая вылезла за ночь.

А главное, я чувствую его запах — терпкий, мужской, со слабыми нотками моего лимонного геля для душа.

Он принимал утром душ с моим гелем.

Господи, зачем я об этом думаю?

Мы же сейчас ругаемся.

— Хочешь, чтобы у Данила были родители, которые ненавидят друг друга? — выплевывает Вадим, которого наша близость, кажется, не смущает.

— У Дани уже такие родители, — шиплю я. — И виноват в этом только ты. Я не перестану это повторять.

— И это говорит та, которая врала мне в лицо!

— А ты разве не врал? Про свою девушку?

— Это несопоставимые вещи! Ты прятала от меня моего сына!

— Твоего? Ты не вставал к нему по ночам, не растил, не кормил, не лечил… Ты еще ничего не сделал, чтобы назвать его своим!

— Не сделал, потому что ты забрала у меня эту возможность, — с дикой болью выдыхает Вадим. — Ненавижу тебя, Полина. Ненавижу.

Микродвижение.

Короткая яростная вспышка.

И его губы грубо впиваются в мои, целуя их и раскрывая языком. Это короткий жестокий поцелуй, от которого через все мое тело проходит электрический разряд. Сладко, больно, безумно. Совсем не так, как восемь лет назад.

Страшнее. Лучше. По-другому.

Вадим отрывается от моих губ, я отклоняюсь, чтобы дать себе больше места для размаха, и хлестко бью его по щеке.

— Скотина. Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Я выдыхаю эти слова, как заклинание, которое должно меня уберечь.

Но не уберегает.

Я сама целую его еще раз, с силой впиваясь ногтями ему в плечи. Мне хочется сделать Вадиму больно, и одновременно с этими мне необходимы сейчас, как воздух, эти горячие жесткие губы и влажный наглый язык.

На этот раз поцелуй разрываю я. Смотрю в дикие полупьяные глаза Вадима и жестко приказываю:

— Отнеси меня в комнату.

Он подчиняется.

— А теперь уйди, — говорю я, когда оказываюсь на диване. — Занимайся Даней. Меня больше не трогай. Никогда.

Вадим стоит посреди комнаты, сжав кулаки.

Его широкая грудь тяжело вздымается, как будто он только что пробежал стометровку.

— Мы поженимся, как только ты сможешь сама дойти до ЗАГСа, Поля. Обещаю.

— Еще раз попытаешься меня поцеловать, и я тебе на ногу уроню шкаф, — говорю я и отворачиваюсь от него. — Обещаю.