Глава 15.

Когда я закрываю дверь ванной, меня буквально трясет. От злости, усталости и еще чего-то. Я уже не могу разобрать, чего именно.

«Он скоро уйдет, — мысленно говорю я себе. — Потерпи чуть-чуть. Скоро».

Мне кажется, я смогу нормально вздохнуть, только когда Вадим покинет мою квартиру.

Он как будто выжигает весь кислород.

Рядом с ним я не могу нормально дышать, не могу нормально думать, веду себя то как истеричка, то как безвольная амеба.

Подхожу к раковине, чтобы почистить зубы, и тихо чертыхаюсь. Нога наступает на мокрый насквозь коврик. Опять Даня плохо задвинул шторку, когда мылся, и вся вода в итоге оказалась на полу.

Вешаю коврик на дверцу стиральной машины, кидаю в барабан мокрые носки и, стоя голыми ногами на холодной плитке, быстро чищу зубы. Потом раздеваюсь, залезаю в ванну и включаю наконец душ.

Блаженно жмурюсь от первого прикосновения горячей воды к коже.

Пока Даня был маленький и приходилось постоянно или быть с ним, или работать, эти пятнадцать минут в душе были для меня настоящим раем. Можно сказать, это были мои выходные, каникулы и отпуск вместе взятые.

Несколько минут под горячей водой — знак, что можно закрыть глаза и впервые за день расслабиться.

Но сейчас у меня это не получается.

Тело максимально напряжено, в груди как будто тугой узел, а руки меня не слушаются. Я дважды роняю мочалку и один раз гель для душа.

С горем пополам смываю с себя мыльную пену, выключаю воду, привычно переступаю одной ногой через бортик ванны, но вдруг вместо того, чтобы нащупать привычную опору в виде пола, моя нога неожиданно поскальзывается.

Боль такая, что у меня искры из глаз.

Я вскрикиваю, резко теряю равновесие, взмахиваю руками, инстинктивно хватаюсь за шторку, но она не выдерживает мой вес, и крючки обрываются.

Я неуклюже падаю, ударяюсь еще и локтем и буквально скулю от боли.

Черт. Нога.

Моя нога.

Дверь ванной дергают с той стороны.

— Поля? Поля, что случилось?

— Все в порядке, я просто упала, — бормочу я, хватаюсь за бортик ванны и пытаюсь подняться.

Не получается. Лодыжку простреливает болью так сильно, что я не удерживаюсь от всхлипа.

— Что ты говоришь? — спрашивает Вадим через дверь. — Я тебя не слышу.

Я не отвечаю, потому что с ужасом смотрю на свою ногу.

Мне кажется, или она опухает?

Это-то серьезное?

Я сломала ногу?

Чертов коврик.

Я забыла, что его тут нет. Иначе бы ступала аккуратнее. Держалась бы за что-то как минимум.

— Я ломаю дверь, — слышу жесткий голос Вадима.

— Нет! — пугаюсь я. — Нет, не надо!

— Тогда открой.

Я тянусь к щеколде. Это старый металлический шпингалет, еще из моего детства. Его не очень удобно открывать, когда ты сидишь, но со второй попытки у меня получается.

Дверь распахивается, я вижу Вадима, и только тут меня обжигает осознанием: я же голая.

— Не смотри! — взвизгиваю я, хватаю оторванную штору и кое-как ей прикрываюсь.

От стыда, унижения и боли хочется плакать.

У Вадима странное выражение лица. Напряженное и какое-то… взволнованное?

— Что случилось? — повторяет он. — Ты упала? Тебе стало плохо?

— У меня поскользнулась нога, — говорю я и морщусь. — Коврик был мокрый, я его убрала, забыла и… неважно.

— Ударилась? Потянула? Какая именно нога? Где болит?

Вадим засыпает меня вопросами с безжалостностью профессионала. Даже тон у него становится сухим и деловым.

— Правая нога. Лодыжка, — нехотя отвечаю я.

— Тогда ни в коем случае не вставай. Я сначала посмотрю.

— Ты что, врач?

— Я футболист. Я видел столько травм нижних конечностей, сколько тебе и не снилось. Причем часть из них была на моих собственных ногах.

— Ладно. Смотри.

Я вытягиваю вперед правую ногу, вздрагиваю от новой вспышки боли и замечаю, что она, кажется, еще больше опухла.

Абсолютно не смущаясь тем, что я лежу тут, едва прикрытая занавеской с дельфинчиками, Вадим протискивается в ванную и присаживается около меня. Для этого ему приходится буквально вжаться спиной в стиральную машинку: места у нас тут не так много.

Теплыми осторожными пальцами он касается моей ноги. Медленно ведет по наружной стороне лодыжки, и я сразу дергаюсь.

— Тут больно?

— Да, — говорю сквозь зубы.

— Ясно. Давай еще кое-что посмотрим.

Вадим укладывает ладонь на мою ногу, а другой рукой слегка двигает стопу.

— Говори, где больно.

— Вот, вот тут! — выдыхаю я, когда он немного поворачивает стопу в сторону.

— Ясно. Связки.

— Что значит — связки?

— Думаю, ты потянула наружную связку голеностопа. Не похоже, что порвала. Иначе отек был бы гораздо сильнее.

Меня это почему-то успокаивает.

— Отлично, — бормочу я. — Просто растяжение. Значит, завтра уже должно быть в норме, да?

— Давай помогу тебе подняться, — говорит Вадим вместо ответа. — На эту ногу не наступаем. Держись только за меня.

— Я не могу встать, пока ты тут, — шиплю я, придерживая на груди отвратительно мокрую и холодную занавеску. — Я вообще-то без одежды.

— Я вообще-то уже видел тебя без нее. И не один раз, — цинично замечает Вадим.

— Восемь лет назад. Считай, что этого не было.

— Не было? — хмыкает он. — Наш сын мог бы с тобой поспорить.

Он оглядывается по сторонам и видит мою ночную рубашку, лежащую на стиральной машине.

— Это твое?

— Да.

— Держи. Оденься, я отвернусь. Но если нужна помощь…

— Не нужна, — быстро перебиваю я.

А потом, заливаясь краской, неловко натягиваю на себя ночную рубашку, пока Вадим смотрит в стену.

— Все, — выдавливаю я, мечтая провалиться под землю.

Тело после душа мокрое, до полотенца я не успела дотянуться, и в итоге тонкая хлопковая рубашка облепила меня гораздо откровеннее, чем я бы хотела.

Но Вадим абсолютно спокоен.

Он совершенно не пялится на меня, просто наклоняется и… подхватывает меня на руки.

Я изумленно выдыхаю.

К этому я была не готова.

Я думала, он просто протянет мне руку, поможет подняться, но не так.

Это слишком близко.

Я даже забываю про пульсирующую боль в ноге — слишком остро ощущаю его твердую горячую грудь. И крепкие руки. И дыхание.

— Не надо, — почему-то шепчу я.

— Мне не тяжело. Ты как пушинка. Давай отнесу тебя на диван, а дальше разберемся.

Вадим ногой толкает дверь ванной и осторожно выносит меня в коридор.

И сразу же застывает на месте, потому что в коридоре, возле двери детской, стоит Даня. Взъерошенный, испуганный, такой маленький и смешной в своей пижаме с футбольными мячами.

— Мама, — бормочет он, глядя на нас. — Мама, что случилось?

— Все хорошо, — беспомощно говорю я и сама в это не верю.

Я очень унизительно упала, мне безумно больно, я не могу даже стоять сама — повисла как мешок на руках у человека, который разрушил всю мою жизнь.

Что тут вообще может быть хорошего?

Даня растерянно хмурит брови.

Мне надо сейчас обнять его, прижать к себе, успокоить, но я этого не могу. Из-за дурацкой ноги.

Черт, что же делать?

И тут, как ни странно, на помощь приходит Вадим.

— Мама упала и стукнула ногу, — говорит он хрипловатым голосом. — Я отнесу ее на диван и могу прийти к тебе. Хочешь?

— Нет, я хочу, чтобы мама, — мотает головой сын. — Чтобы мама пришла и укрыла меня. Мам?

— Сынок, у меня правда нога болит, — говорю я максимально мягко. — Давай к тебе придет Вадим, ладно? А мне надо немного полежать.

Даня морщит лоб, а потом кивает.

— Но я пойду с тобой, — говорит он упрямо.

— Конечно, — спокойно соглашается Вадим.

Он ведет себя так, как будто ничего необычного не происходит: как будто каждую ночь он таскает меня на руках и успокаивает моего сонного ребенка.

То есть нашего ребенка.

Да уж. К этому надо привыкнуть.

Вадим со мной на руках и с Даней, который следует за нами по пятам, проходит в зал. Осторожно опускает меня на диван.

В таком положении я уже могу присесть и обнять Даньку. Целую его в теплый лоб, приглаживаю взъерошенные волосы и тихо прошу:

— Уже поздно, сынок. Иди спать.

— У тебя сильно болит? — спрашивает он, нахмурившись.

— Не очень. Скоро пройдет. Ничего страшного. Все, давай, малыш. Беги спать.

Вадим кладет руку Дане на плечо и слегка подталкивает его к выходу. Они оба уходят. Я слышу их приглушенный разговор в комнате, но не могу разобрать слов.

Через пару минут Вадим снова появляется около меня.

— Укрыл его одеялом, — отчитывается он. — На всякий случай постоял и подождал. Но мне кажется, Данил сразу уснул.

— Да, он всегда быстро засыпает, — зачем-то говорю я и неловко добавляю: — Спасибо.

— Обезболивающие мази у тебя какие-нибудь есть? — спрашивает Вадим, никак не реагируя на мою благодарность.

— Нет. Таблетки есть.

— Таблетка — хорошо. Но мазь тоже нужна. Сейчас я тогда в аптеку схожу.

— Да не надо, все скоро пройдет. Ты же сам сказал, что ничего страшного, — неуверенно бормочу я, но последние слова уже достаются спине Вадима, потому что он разворачивается и уходит.

Но не очень далеко.

Через некоторое время он возвращается с пакетом ягод из морозилки и полотенцем.

— Нужен холод, — коротко объясняет Вадим в ответ на мой удивленный взгляд.

Он укладывает мне на голень полотенце, а сверху пристраивает ледяной пакет. От касания его пальцев моя кожа покрывается мурашками. Это тревожит и распаляет одновременно. Зато когда до ноги доходит ощущение холода, я сразу все забываю.

Потому что хорошо!

Боль уменьшается, и я готова петь от радости.

— Спасибо большое, дальше я сама, — сообщаю я.

— Глупостей не говори, — обрывает меня Вадим. — Я в аптеку.

— Не надо ничего покупать! Эй! Ты слышишь меня?

Но мое мнение по вопросу моего же здоровья Ардовского мало интересует, и в итоге он все равно уходит в аптеку и притаскивает мне оттуда какую-то мазь.

От такой заботы, наверное, должно быть приятно, но меня это скорее пугает.

Я отвыкла от такого.

Когда в последний раз обо мне кто-то заботился? Мама?

Мне кажется, после того как родился Данька, я перестала быть ее ребенком. Стала взрослой, которая зарабатывает для всех деньги. А когда мама заболела, то забота понадобилась уже ей.

Обо мне никто не думал.

Очень давно не думал.

Наверное, поэтому от этой дурацкой мази мне страшно, я чувствую себя маленькой, уязвимой, а еще хочется реветь.

А может, это просто так выходит стресс после падения.

— Когда уберешь холод, ногу нужно будет намазать, — инструктирует меня Вадим. — Минут через десять. Завтра обязательно съездим в травму — пускай снимок сделают. Но я думаю, никакого перелома нет, выглядит как типичное растяжение. Через пару недель уже нормально ходить будешь.

У меня начинает тихонько звенеть в голове.

— Через пару… чего? — с трудом выговариваю я.

— Недель, — спокойно отвечает Вадим и смотрит на меня своими темными непроницаемыми глазами.

— Ты же сказал, что это несерьезно?! — кричу я шепотом. — Я думала, что завтра уже смогу встать на ноги!

— С костылями сможешь, — невозмутимо соглашается он. — Я их, кстати, тоже купил. Стоят в коридоре. Но с непривычки на них довольно сложно, поэтому предлагаю опираться на меня. И на поврежденную ногу лучше пока вообще не наступать, поверь моему опыту.

Слезы начинают течь из глаз так резко, словно кто-то повернул кран.

— Я не могу, я не могу так! — яростно говорю я, давясь рыданиями. — Как я могу лежать? У меня же ребенок. Его надо водить в школу, на кружки, ему нужно готовить. Нужно… Столько всего нужно! Кто это все будет делать?!

— Кажется, ответ очевиден, — пожимает плечами Вадим. Не похоже, что мои слезы как-то его задевают. — Этим займусь я. И делами, и Данилом. Ты пока можешь лежать на диване и… что там тебе надо делать? Сказки писать?

— Сценарий, — сквозь зубы поправляю я.

И в этот момент меня вдруг посещает жуткая мысль.

А что, если бы Вадима тут не было?

Что, если бы я упала, и в квартире были бы только мы с Даней? Как бы я ползла до дивана? Кто бы помогал мне с ребенком?

Ну ладно нога. С ногой еще можно было бы что-то придумать.

Но если бы я раскроила себе голову об кафель и умерла? Что случилось бы с Даней?

У меня ведь не осталось близких родственников. Подруг тоже нет — не было времени на дружбу.

У меня нет никого, кто смог бы позаботиться о моем сыне.

— Что такое? — спрашивает Вадим. — Хуже? У тебя лицо какое-то странное.

— Да я просто вдруг подумала, — бормочу я и обнимаю себя руками, чтобы унять внутреннюю дрожь. — Что у Дани никого нет, кроме меня. Если бы со мной что-нибудь случилось, если бы я легла в больницу или умерла, то он…

— То он попал бы в детдом, — безжалостно договаривает Вадим. — Именно так, Полина. Детдом при живом отце и бабушке. Подумай об этом, когда будет свободное время.