Глава 13.

Даня съел кусок пирога и мороженое, успокоился и теперь болтает со мной про разное: про уроки, телефон, про предстоящий матч Реал Мадрида и про одноклассника Мишу.

В общем, про все, что угодно, кроме своего нового папы. Как будто после вопроса о том, будет ли жить Вадим с нами, Даня просто закрыл для себя эту тему.

— Мам, а как думаешь, а кто из вратарей круче: Куртуа или Нойер?

— Не знаю, — рассеянно отвечаю я.

— Нет, ты подумай! Ну мааа… — Даня вдруг замолкает, я поворачиваюсь вслед за его взглядом и вижу входящего в кафе Вадима.

Высокий, раздражающе красивый, со своим знаменитым лицом, он сразу привлекает внимание всех вокруг.

— Здравствуйте! — расцветает в улыбке официантка. — Мы так рады вас видеть! Какой столик вы хотите?

— Я уже выбрал, — сухо бросает Ардовский и идет к нам.

Садится за свободный стул, и я краем глаза замечаю, как напрягается Даня.

Черт, мы ведь даже полчаса здесь не провели.

Неужели так трудно было дать ребенку побольше времени, чтобы он пришел в себя?

— А что, тренировка уже кончилась? — спрашиваю я враждебно.

— Я провел разминку и отработку пасов, сейчас игра по командам, с этим Макс справится сам.

— Кто такой Макс?

— Второй тренер, — робко говорит Даня и снова опускает взгляд в тарелку.

— Про тебя, кстати, ребята спрашивали, — сообщает Вадим. — Я им объяснил, что ты себя плохо чувствуешь.

— Ага. — Сын нервно крутит в руках ложку.

— Но на следующую тренировку надо обязательно прийти, мы будем собирать состав на наш первый матч.

— Я тоже буду?

— Зависит от того, как ты будешь работать на поле, — строго говорит Вадим. — Не жди от меня особого отношения только потому, что мы… что мы с тобой…

— Родственники, — сухо подсказываю я.

— Родственники, — машинально соглашается он, но тут же хмурится, осознав, как глупо это звучит.

Неловкую паузу прерывает официантка, которая подходит и сладким голосом уточняет, что будет пить Вадим.

— Так радостно вас тут видеть, — щебечет она, пока Ардовский разглядывает меню. — Мой папа и брат — ваши огромные фанаты, если вы могли бы оставить им автограф…

— Я ничего не буду заказывать, — перебивает он. — Данил, ты будешь еще что-то?

Даня мотает головой.

— Тогда принесите счет.

— Счет я уже оплатила, — бросаю я.

Ардовский хмуро на меня смотрит и кивком головы отсылает разочарованную официантку. Потом делает глубокий вдох и неожиданно мягко говорит:

— Данил.

— Что?

— Ты можешь меня сейчас спросить, о чем угодно. Я понимаю, что у тебя накопилось ко мне много вопросов, но я готов все тебе объяснить.

Даня молчит.

— Хочешь что-то спросить у меня? — уже более нетерпеливо повторяет Вадим.

— Н-не знаю.

— Спрашивай, не бойся.

— Я могу встать в ворота на матче?

— Нет.

— Понятно.

— Что-то еще?

Даня мотает головой.

Вадим хмурится и зачем-то смотрит на меня.

Я пожимаю плечами.

— Тогда поехали к вам за вещами, — говорит Вадим. — Данил, твоя мама тебе сказала, что мы теперь будем жить вместе?

— Даня, — вмешиваюсь я. — У тебя рот в мороженом, сходи, пожалуйста, умойся.

Когда сын скрывается за дверью туалета, я перегибаюсь через стол и шиплю:

— Ты нормальный? Ему надо еще уроки сделать, а завтра с утра в школу. Какой переезд на ночь глядя?

— Мы будем жить вместе, и это не обсуждается, — цедит Вадим.

— А нельзя это хотя бы на выходные запланировать?

Он берет паузу, обдумывая мои слова, потом кивает:

— Хорошо. Выходные. Но тогда до переезда я буду жить в вашей квартире.

— Там негде ночевать.

— Мы вполне можем спать в одной кровати, ты же моя будущая жена, — мрачно усмехается Вадим, и у меня проходит мороз по коже.

Ужас от его слов странным образом сплавляется с воспоминаниям о том единственном разе, когда мы уснули и проснулись вместе. Широкая кровать гостиничного номера, вранье маме про то, что я буду у подружки, горячее крепкое тело, терпкий мужской запах, сонное дыхание и робкий всепоглощающий восторг от того, что я его люблю и мы вместе.По-настоящему вместе…

— Только попробуй! — выдыхаю я и сжимаю кулаки. — Я серьезно: рискнешь сунуться в мою кровать, Ардовский, и я придушу тебя во сне.

На короткое мгновение мы сталкиваемся взглядами, и моя ненависть зеркально отражается в его темных глазах. Воздух между нами буквально трещит от электричества.

Но тут возвращается Даня.

Мы с Вадимом одновременно отводим глаза и больше не говорим друг другу ни слова. Даже когда вместе едем на его машине к нам домой.

Вадим пытается разговаривать с Даней, но тот отвечает односложно: беседа явно не клеится.

А в квартире все становится еще хуже.

Вадим не вписывается в нашу жизнь. Совсем.

Даже то, что он просто молча сидит на краю дивана, заставляет меня нервничать. В итоге я разбиваю тарелку, пока разогреваю Дане ужин.

— Черт!

Наклоняюсь подобрать осколки, и один из них впивается острым краем мне в палец.

Порез глубокий, кровь льется на пол, и мой сын бледнеет, увидев это.

— Мааам! — испуганно выдыхает он.

На кухне появляется Вадим, быстро оценивает обстановку и, не говоря ни слова, подхватывает меня и перемещает к раковине.

Включает воду, смывает кровь и смотрит на порез. Он глубокий, но небольшой.

— Где у тебя пластыри?

— В аптечке, на холодильнике, — заторможенно отвечаю я.

— Я достану! — вдруг вызывается Даня.

Он подставляет стул к холодильнику, открывает аптечку и подает Вадиму пластырь.

Вадим тянется ко мне, чтобы заклеить порез, но я успеваю к тому времени прийти в себя и отталкиваю его.

— Я сама, спасибо.

Неловко налепляю на палец пластырь, чувствуя на себе сразу два внимательных взгляда.

— Все хорошо, малыш, — говорю я Дане и успокаивающе улыбаюсь. — Сейчас уберем осколки, и я тебе еще раз разогрею макароны.

— Я сам все сделаю, — грубовато сообщает Вадим. — Иди отдыхай.

— Ты не знаешь, как, — возражаю я.

— Разберусь.

Меня очень быстро выпроваживают из кухни, и я растерянно сажусь на диван. Слышу звяканье посуды, уверенный голос Вадима, тихое бормотание Дани и не могу отделаться от чувства, что я сейчас лишняя в своем же собственном доме.

Чтобы чем-то себя занять, я иду в комнату к Дане и забираю оттуда вещи в стирку. Отношу их в ванную, по пути все же заглядываю на кухню и вижу, как мой сын неловко ковыряется в тарелке, а Вадим сидит рядом со строгим лицом.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Не хочет есть, — объясняет Вадим. — А я говорю, что если он будет плохо питаться, то на поле тоже будет таскать ноги как дохляк. Давай. Съешь хотя бы половину и тогда сможешь выйти из-за стола.

Меня аж передергивает. Никогда не понимала этих угроз.

— Он может не есть, если не хочет, — говорю я.

— Полина, — цедит сквозь зубы Вадим. — Ты…

— Дань, — перебиваю я его, обращаясь к сыну. — Иди собери рюкзак на завтра и прочитай параграф по окружающему миру. Потом можешь поиграть и надо будет идти умываться.

Когда сын буквально сбегает из кухни, я шиплю:

— Ты дебил, Ардовский? Нельзя детей заставлять есть.

— Он спортсмен, он должен получать нормальное питание.

— Он ребенок, который только что наелся сладкого в кафе. Понятно же, что у него нет аппетита.

— А почему тогда ты кормила его сладостями?

— Да потому что кое-кто едва не довел его до нервного срыва, — почти кричу я шепотом.

— Данил нормально все воспринял, — резко отвечает Вадим. — Я же вижу.

— Ничего ты не видишь, — устало выдыхаю я и прижимаю пальцы ко лбу, где начинает пульсировать головная боль.

Сажусь на табуретку, пододвигаю к себе оставшийся почти нетронутым ужин Дани и начинаю его есть. Вкуса еды совсем не чувствую, просто механически жую и глотаю.

Вадим какое-то время смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но потом просто выходит из кухни.

До самого вечера нам удается избегать друг друга, несмотря на то что квартира у нас не самая большая. Я проверяю домашнее задание у Дани, пока Вадим что-то делает в своем. телефоне, потом Вадим обсуждает с Даней его любимых футболистов, пока я перебираю продукты в холодильнике и думаю, чем мы будем завтракать.

Наконец я читаю Дане перед сном главу книжки, он укладывается спать, и мы оказываемся с Вадимом вдвоем. На кухне. Друг напротив друга.

Молчим.

На улице уже темно, слабый свет от лампочки, которую давно пора поменять, едва освещает кухню.

Я вымоталась до ужаса, этот день выпил из меня все соки. Больше всего на свете мне хочется закрыть глаза и провалиться в сон. И чтобы утром оказалось, что все это мне просто приснилось.

Жаль, что так не будет.

— У тебя случаем нет кофе? — вдруг спрашивает Вадим.

— Нет, я не пью его.

— Да, я помню, но мало ли. Для гостей.

— У меня не бывает гостей, — устало говорю я.

— Понятно.

Снова пауза, заполненная молчанием.

— Я думал, он будет мне рад, — вдруг роняет Вадим.

— С чего бы?

— Ну… Лично я был бы счастлив, если бы отец к нам вернулся.

— Даня не ты.

— Я заметил, — ровно сообщает он.

В его голосе звучит что-то, чего я не понимаю.

Сожаление? Разочарование? Боль?

Вадим устало взъерошивает волосы, и я против воли замечаю, что он тоже вымотан.

Мне его не жалко, нет, я его ненавижу. Но сейчас энергии у меня настолько мало, что даже ненависть эта какая-то вялая и бессильная.

И может быть, где-то в самой глубине души, я даже сочувствую Ардовскому. В конце концов, он правда не знал о том, что у него есть ребенок.

— Ты спрашивал, почему я тебе не сказала. Про беременность.

— Кажется, мы уже прояснили, что это была месть, — неприятно усмехается он.

— Нет. Не была.

Вадим переводит на меня взгляд. В его темных глазах напряжение и пугающая сосредоточенность.

— И?

— Я расскажу, — с трудом выговариваю я, чувствуя, что мне не хватает воздуха. Голова начинает кружиться. — Расскажу.

— Поля? Все хорошо? — хмурится он.

— Не очень.

— Может, тебе воды? Или окно давай откроем?

Поля…

После новости о том, что Даня — его ребенок, я была исключительно Полиной. А тут вдруг снова это имя. Ласковое и какое-то домашнее.

Меня так никто, кроме Вадима, не называл.

— Нет, не надо воды, — бормочу я, выравнивая дыхание. — Уже лучше.

Мой дурацкий мозг вдруг начинает замечать всякие ненужные детали. То, как близко мы сидим, почти соприкасаясь коленями, как тени от тусклой лампочки обрисовывают скулы Вадима, как ноздри наполняет его запах — теплый, мужской, волнующий. Задевающий что-то глубоко внутри меня.

Как было бы легко, если бы я на него никак не реагировала.

Почему мне не все равно?!

— Когда я узнала, что беременна, я хотела тебя найти, — говорю я, глядя в стену. Смотреть на Вадима слишком сложно. — У меня не было твоего номера.

— Интернет, соцсети, клуб, где я играл, — сухо перечисляет Вадим. — У тебя было много других возможностей.

— Тогда я об этом не подумала. И поэтому пошла к Ольге Викторовне.

— К моей маме? — Его голосом сейчас можно резать металл.

— Да. Она… — Господи, почему даже через столько лет я все еще не могу спокойно об этом говорить?! — Она сказала, что у тебя уже есть девушка, и отправила меня на аборт. Угрожала рассказать всем, какая я проститутка и подстилка, если я так не сделаю. Говорила, что я не смогу никому в глаза смотреть в нашем городе, каждый будет знать, какая я на самом деле.

Что ж.

Я могу собой гордиться.

Хотя мой голос дрожал, но из глаз не вытекло ни слезинки.

— Моя мама отправила тебя на аборт? — повторяет Вадим таким тоном, как будто не понял ли слова.

— Отправила.

— А ты?

— Я пошла к своей маме и сказала, что хочу оставить ребенка. Я не говорила, что он твой. Мама согласилась и увезла меня в Москву. И я на самом деле никуда не поступила, мне баллов не хватило. Меня ужасно тошнило на экзаменах, я ничего толком не написала.

— Значит, во всем виновата моя мама? — жестко уточняет Вадим.

— Да.

Я все сказала. Правда, которая столько лет жгла меня изнутри, теперь вышла наружу, и от этого странным образом легче.

— Печальная история, — без всякого выражения говорит Вадим. — И я бы даже мог поверить в нее, если бы речь не шла о моей маме. Ты даже не представляешь, как она хочет внуков. Она выела мне весь мозг, пока я был женат на Тае, буквально упрашивала нас скорее рожать. А тут ты говоришь, что она заставила тебя уничтожить своего будущего внука или внучку?! Это бред.

— Стоп — вдруг доходит до меня. — То есть ты мне…

— Ты бы видела, как она разволновалась, когда узнала про Данила. Уговаривала меня, чтобы я привел внука к ней, хотела с ним познакомиться, заниматься с ним. У моей мамы не самый простой характер, но она учительница. Учительница, черт возьми! Заслуженная! Она любит детей. Она любит меня. И я должен поверить в то, что моя мама — моя! — отправила тебя на аборт?!

— Но она и правда отправила, — растерянно говорю я.

— А еще до этого оскорбляла, угрожала и… что там еще? Била тебя? Я правильно понял?

Его издевательский тон невыносим.

— Нет, не била. Но угрожала. Я тогда вышла от нее вся в слезах, и… — Я запинаюсь, потому что замечаю презрительный взгляд Вадима. — Ты мне не веришь?

— Не верю. Тебе надо было остановиться на версии про месть. Это хотя бы достойно. А ты сейчас пытаешься выставить себя жертвой за счет моей матери. Это мерзко, Полина.

— Поговори с ней, — выпаливаю я. — Давай! Спроси сам, как все было!

— Я уже спрашивал, — холодно отвечает он. — Когда узнал обо всем. Мама говорит, что ты просто бросила учебу и уехала. Даже не попрощалась с ней.

— Почему ты веришь ей? А не мне?

— Ты мне уже врала, Полина. Это доказанный факт. Ты смотрела мне в глаза и говорила, что родила Данила от другого мужчины. Хорошо врала, убедительно. Так почему я должен тебе поверить сейчас?

Мне нечего возразить.

Мне нечем обелить себя в глазах Ардовского, но я уже и не хочу. Наваливается тяжелая душная апатия, и я жалею, что вообще открыла рот.

Я была виновата тогда, я виновата сейчас… Ничего не меняется. Ничего.

— Можешь считать, что после твоего отъезда я спала еще с тремя мужиками, — невыразительно говорю я. — Или нет, с десятью. И когда узнала о беременности, просто не могла понять, чей это ребенок. В такую версию тебе больше верится?

Прежде чем Вадим успевает что-то ответить, вдруг раздается дикий жуткий крик, а потом захлебывающиеся рыдания.

— Мама! Мамочка!

Я подскакиваю. Вадим тоже.

— Что случилось? — спрашивает он встревоженно.

Но я уже бегу в комнату к Дане, и его вопрос остается без ответа.