Глава 12.

«Ты сама в этом виновата», — слова Вадима эхом отдаются в моей голове, и я резко свирепею.

Сама виновата?

Я?

И в чем же?

В том, что влюбилась в этого лживого козла? В том, что осталась в восемнадцать лет наедине с самым сложным решением в жизни? В том, что вопреки всему не пошла на аборт и вырастила сына, которого он теперь хочет забрать?

Меня обжигает такой немыслимой, такой первобытной злостью, что я готова вцепиться Ардовскому в лицо.

— Только попробуй еще раз сказать, что я сама виновата, — шиплю я. — Только попробуй. Нас там было двое. Ребенок в моем теле не сам зародился. Ты в этом очень активно поучаствовал.

— Причем тут это? — рявкает Вадим. — Я от него никогда не отказывался, я просто не знал. Это ты его скрыла от меня. Ты не дала мне даже шанса.

И вдруг до меня доходит — а почему я, собственно, молчу? Какого черта я скрываю от Ардовского реальные причины того, почему все так случилось?

— Да что ты говоришь! Я, черт возьми, дала тебе шанс. И тебе, и твоей мерзкой семье. Но твоя…

— Мама! — раздается звонкий и немного испуганный голос Дани.

Мы с Ардовским одновременно разворачиваемся в сторону нашего сына. Он стоит с рюкзаком, растерянно хлопает глазами и переводит взгляд то на меня, то на Вадима.

Не понимает, почему мы с его тренером ругаемся.

Я делаю короткий вдох, старательно расслабляю лицо и даже немного улыбаюсь.

— Дань, что такое? — непринужденно спрашиваю я, как будто только что не собиралась выцарапать глаза Ардовскому.

— Мам, я шорты не нашел. — Он опасливо косится одним глазом на Вадима, видимо, боится, что тренер даст ему люлей за рассеянность. — Футболка, гольфы и кофта на месте, шиповки тоже, а шорт нет.

— А ты их вообще брал?

— Я не помню.

— Вот и отлично, — громко и нарочито бодро говорю я. — Это знак, что сегодня тебе на тренировку идти не стоит. Я смотрю, и погода тоже начала портиться. Дождь обещали по прогнозу. Пойдем, Дань.

Мне все равно, что будет потом. Я об этом не думаю.

Сейчас у меня работает инстинкт, я просто не хочу, чтобы Даня даже лишнюю секунду проводил рядом с этим человеком.

И пусть потом будет хоть миллион судов и претензий, но сейчас я уведу своего ребенка отсюда. Ради его безопасности.

— Полина, стой, — жестко приказывает Вадим.

Но я уже хватаю растерянного сына за руку и тяну его в сторону выхода.

Не успеваю.

Не успеваю, потому что просто не ожидаю той подлости, которую совершает Ардовский:

— Данил, я твой папа, — мягко говорит он.

Я застываю.

Скотина.

Мерзкий, эгоистичный мудак, который думает только о себе.

Готовый на все ради достижения собственных целей.

— Даня… — отчаянно говорю я, надеясь, что он пропустил эти слова мимо ушей, но, конечно же, нет.

Мой малыш стоит с широко распахнутыми глазами и смотрит на Вадима. Оторопевший, совершенно растерянный, ничего не понимающий.

Наверное, другой ребенок на его месте выразил бы какую-то эмоцию, задал бы тысячу и один вопрос, закричал, в конце концов, но Даня — это Даня. В критической ситуации он обычно замирает.

А критичнее того, что с нами происходит сейчас, сложно что-то представить.

Вадим делает шаг вперед, я инстинктивно дергаюсь и закрываю собой сына.

Но Даня упрямо выглядывает из-за моей спины и продолжает смотреть на Вадима.

Я сейчас сойду с ума.

Точно сойду.

— Данил, мы потом обо всем поговорим, — хрипло говорит Ардовский. Его голос внезапно дергается, как будто он тоже нервничает. — После тренировки вы с Полиной, в смысле с твоей мамой, поедете ко мне, и…

— Даня не пойдет на тренировку, — резко перебиваю я.

Вадим вообще с головой дружит или как? Он что, не видит, в каком состоянии находится ребенок? Или он просто был уверен, что после такой новости Даня сразу же радостно бросится ему на шею, а потом они в обнимку пойдут пинать мяч? Счастливое воссоединение семьи?

— Он пойдет, — возражает Ардовский. — Я дам ему запасные шорты.

— Причем здесь шорты? — зло выговариваю я. — Я же тебе сказала — он не пойдет на трени…

— Мам? — испуганно шепчет Даня, не давая мне договорить. Его вопросительный, умоляющий взгляд мечется между нами. — Ва… Вадим?

Мне не нравится, что он обращается к нам двоим. Не нравится так сильно, что я хочу кричать.

Но, похоже, теперь это моя новая реальность.

Ладно хоть папой его не называет.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть ближе к Дане, и заглядываю снизу вверх в его лицо. Перепуганные голубые глаза такие огромные, что, кроме них, я ничего не вижу.

— Малыш, — осторожно начинаю я…

— Он… правда мой?.. — Даня замолкает, и в его голосе, кроме страха, я слышу такую сильную надежду, что у меня перехватывает горло.

За что мне это?

— Правда, — с трудом выдавливаю я.

А что я могу сейчас сказать?

Вадим подходит ближе к нам с Даней. Его руки нервно теребят край футболки, а лицо бледное и непривычно неуверенное. Он как будто не понимает, что делать.

— Я могу тебя обнять? — неуклюже предлагает он, и Даня тут же мотает головой, отступая на шаг назад.

О Господи.

Ты дебил, Ардовский.

Дебил, который совершенно не умеет обращаться с детьми.

О как много я бы сейчас высказала Вадиму, если бы мы были одни!

И о том, что ребенок не игрушка, которую можно взять и забрать. И о том, что он может кричать все что угодно о своих отцовских правах, но Дане он сейчас никто. Просто чужой дядя, которого он видел несколько раз в качестве своего тренера.

Но ничего этого я сказать не могу.

Потому что я должна думать о чувствах своего ребенка. Кроме меня об этом подумать некому.

Я делаю резкий короткий вдох и с силой сжимаю свободную ладонь в кулак. Другой рукой я обнимаю Даню, которого немного потряхивает.

Бросаю взгляд на Вадима. Он застыл и непонимающе хмурится. Молчит.

Как же я ненавижу его за то, что он впутал в наш разговор ребенка!

Всего лишь несколько слов, которые Ардовский бросил, не подумав, а мир Дани от этого перевернулся с ног на голову.

Мой малыш совершенно растерян, ошарашен новой информацией, и откатить это назад никак не получится.

А еще я так и не успела объяснить Вадиму, кто на самом деле во всем виноват и кому он может направить все свои отвратительные претензии.

Но с этим разберемся потом.

Сейчас главная задача — это Даня и его психологическое состояние.

— Я думаю, самое время пойти в кафе, — с нарочитой веселостью говорю я. — Надо выпить чего-нибудь горячего и съесть что-то вкусное. Это всегда помогает. Да, сынок?

— Хорошо, — решительно кивает Вадим. — Пойдем после тренировки.

— Вместо тренировки, — перебиваю я, и в моем голосе звучит металл. — Мне кажется, я ясно выразилась.

— Ладно, — помолчав, соглашается он. — Я только дам задание второму тренеру и буду готов с вами идти.

Даня тянет меня за рукав, а когда я наклоняюсь к нему, лихорадочно шепчет мне на ухо:

— Мама, можно мы пойдем только с тобой? Я сейчас не хочу, чтобы он шел. Пожалуйста.

— Не хочешь? — тихо спрашиваю я.

Он мотает головой.

Может, это делает меня плохим человеком, но я ощущаю мстительное удовлетворение.

— Мы пойдем с Даней вдвоем, — говорю я Ардовскому, делая ударение на слове «вдвоем». — Ты можешь прийти после тренировки. А можешь не приходить.

— Я хочу сейчас пойти втроем и обо всем поговорить, — жестко возражает Вадим.

— Не все этого хотят, — таким же тоном говорю я.

— Ты про себя?

— Нет.

Я выразительно смотрю на Вадима и глазами указываю на Даню, который опустил голову и ковыряет землю носком кроссовка. Его ладошка сильно сжимает край моей куртки.

У Вадима каменеет лицо.

Видно, что это не то, чего он ожидал.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как в правом виске начинает пульсировать боль.

Интересно, Ардовскому правда казалось, что мальчик, с которым он всего лишь неплохо общался, вдруг бросится ему на шею и с радостью назовет его папой? Как в каких-нибудь сериалах?

— Или мы с Даней идем в кафе вдвоем, или едем домой, — бескомпромиссно говорю я. И на всякий случай добавляю: — К нам домой.

Ардовский стискивает зубы. На красивой мощной челюсти вздуваются желваки.

Секунда молчания, две, три…

— Какое кафе? — цедит он наконец.

— «Мадлен». Оно через дорогу.

— Допустим, — отрывисто говорит Вадим, хотя глаза у него раздраженно сверкают. Видно, что он сдерживается только из-за присутствия Дани. — Сейчас дам вам денег.

— У меня хватит денег, чтобы сводить в кафемоего сына, — чеканю я, неосознанно выпрямляясь.

— Я даю тебе денег, чтобымой сын мог выбрать все, что ему захочется, — почти рычит он. — А не только то, на что у тебя хватит.

Мы сверлим друг друга ненавидящими взглядами. Я едва сдерживаюсь, чтобы не вцепиться Ардовскому в лицо.

— Мам, — тонким, вибрирующим от напряжения голосом зовет меня Даня. — Мы идем?

Черт.

Тут же Даня.

Я резко отворачиваюсь от Вадима, ругая себя, что едва не наговорила ему такого, чего ребенку точно слышать не стоит.

— Конечно, идем, — бодро говорю я.

— Я потом приду, после тренировки, — напоминает Вадим и пристально смотрит на Даню. — Хорошо?

— Хорошо, тренер, — машинально кивает он.

На неподвижном лице Ардовского дергается щека.

Мы идем с Даней по дорожке к выходу из стадиона. Его ладошка зажата в моей, хотя он обычно не разрешает брать его за руку, потому что уже большой.

Как объяснить сыну так, чтобы понял, если я и сама это не до конца понимаю?

Я не знаю.

Знаю одно: я не буду рассказывать сыну, что Вадим — мудак, даже если он им по факту является.

— Ну вот так, Дань. Теперь у тебя будет… папа, — неуклюже выговариваю я и морщусь, потому что мои слова звучат до ужаса фальшиво.

— А где он был раньше?

— Он не знал о тебе. И я не знала о нем. Так бывает.

— Мой папа — Ардовский? — несмело произносит Даня, как будто это что-то фантастически невероятное. Правда, радости в его голосе я не слышу, скорее удивление.

— Да.

— Тогда почему я так плохо играю в футбол?

— Сын футболиста не обязательно должен быть футболистом, — решительно возражаю я. — У тебя много других талантов. Ты быстро читаешь, хорошо решаешь задачи по математике, в шахматах меня всегда обыгрываешь.

— Ага, — без особого энтузиазма отзывается сын. И молчит.

Я бы многое отдала, чтобы узнать, о чем он сейчас думает.

— Пока ты можешь просто с ним познакомиться, — говорю я, преодолевая дичайшее сопротивление. Кажется, даже словам больно вырываться из горла. — Общаться. Гулять.

— Он будет жить с нами? — тихо спрашивает Даня.

Я напрягаюсь.

— А ты бы этого хотел?

Он быстро кивает и робко смотрит на меня.

Я вижу надежду в самых любимых на свете голубых глазах — и мое сердце падает вниз.

Против Вадима я пойти могу. Но как мне пойти против Дани?

— Тогда, наверное, — с нервной улыбкой говорю я, чувствуя себя так, словно за мной захлопнулась мышеловка. — Наверное.