Пётр недоверчиво дёрнул плечом, вздохнул, посмотрел на стаканчик в своей руке, словно в кофейной гуще таился правильный ответ. Он держал его обеими руками и ему казалось, что таким образом не просто греются пальцы — в этой пластмассе словно концентрировалась маленькая, сжавшаяся в комок решимость.

— Согласен, — соврал он, хотя ни с чем и ни с кем не был согласен, просто надоело бояться, а этот необычный властный человек был какой-никакой надеждой на изменение ситуации, казавшейся безвыходной.

— Отлично. — удовлетворённо кивнул Андрей Викентьевич, — Тогда сейчас ты допиваешь кофе, выбрасываешь стакан и идёшь за мной.

Пётр посмотрел на него поверх крышечки. Продюсер был свежевыбрит, в дорогом тёмном костюме, но глаза у него были красные, с самолётной бессонницей. Он говорил с лабораторной точностью и не оставлял места для возражений.

— А если за мной правда следят?

— Тогда оторвёмся.

— А если не получится?

Андрей Викентьевич улыбнулся.

— Тогда хотя бы поймём, кто за тобой ходит. Тоже результат. К тому же ты хотел получить доказательства существования Матрёшки — вот она теперь и поработает нашим экскурсоводом. Матрёна! Переходи на громкую связь!

В кармане пиджака мягко щёлкнул динамик.

— Маршрут построен, — произнесла «Матрешка» ленивым женским голосом, чуть хрипловатым, словно она только что проснулась. — Вероятность визуального контакта со стороны третьих лиц: двадцать семь процентов. Рекомендация: начать движение через восемь секунд. Семь. Шесть.

Пётр выдохнул так резко, что кофе плеснул на крышку.

— Это она? Она нас слышит?

— Слышит, видит и даже осязает, — кивнул Андрей Викентьевич. — Пошли.

Он развернулся и направился не к широкой лестнице, где гуляли туристы и студенты, а к краю аллеи, туда, где за скамейками и кустами начинался спуск, больше похожий на след от кабана, чем на тропинку.

— Не отставайте, Пётр.

Пётр выбросил стакан в урну и пошёл следом.

Сначала было почти смешно. Взрослый человек, лаборант с пропуском на режимный объект, специалист, который мог собрать спектрометр из дерьма и палок, семенил по мокрой земле за человеком, которого знал 15 минут, старался не поскользнуться на мокрой траве, уже забыв текст, который он выучил, готовясь к встрече. Всё пошло кувырком. Раньше он не замечал за собой такого авантюризма. Тропинка круто ушла вниз, под ногами шуршала осыпающаяся земля, справа мелькнул обрыв, слева — тёмные стволы. Город исчез за ветками. Шум машин стал глухим, будто его накрыли одеялом.

— Ускорьтесь, — сказала Матрешка. — На верхней площадке остановился мужчина в серой куртке. Взгляд направлен в вашу сторону.

Пётр едва не споткнулся.

— Это он?

— Может, — бросил на ходу продюсер. — выясним позже

— Измените темп. Андрей Викентьевич, через двенадцать метров вправо. Не по основной тропе. Вправо.

— Там же заросли!

— Вправо, — повторила Матрешка.

Продюсер без колебаний нырнул в кусты. Пётр, ругнувшись шёпотом, полез следом. Ветки хлестали по лицу, костюм Андрея Викентьевича мелькал тёмным пятном где-то впереди. Потом земля внезапно кончилась, они выскочили на узкую бетонную дорожку между какими-то старыми стенами и заросшим склоном.

— Бежать, — сказала Матрешка тоном любительницы доминировать.

— Куда⁈

— Прямо. Через сорок метров — технические ворота строительной площадки. Калитка закрыта, но справа в ограждении дырка. Высота нижнего края — семьдесят сантиметров. Пролезете.

— Ещё чего, — пробормотал продюсер и побежал.

Теперь всё происходящее стало выглядеть, как квест.

За руинами начиналась стройка: жёлтые прожекторы, башенный кран, штабеля арматуры, бытовки с грязными окнами. На воротах висела табличка «Проход запрещён», рядом курил охранник в оранжевом жилете, лениво глядя в телефон.

— Не к воротам, — прошипела Матрешка. — Правее. Между бетонными блоками. Быстро.

Они пригнулись и скользнули вдоль забора. Пётр слышал собственное дыхание, хриплое и короткое. В груди кололо. Он давно не бегал — максимум до автобуса, да и то если погода плохая. За спиной, там, где остались гаражи, хлопнула дверца автомобиля.

— Вероятен контакт, — подсказала Матрешка. — У вас двадцать две секунды.

— Что значит контакт⁈ — выдохнул Пётр.

— Это значит, что кто-то идёт наперерез, — ответил Андрей Викентьевич.

Дырка в заборе оказалась именно там, где обещала Матрешка: нижний край металлического листа был отогнут наружу, как крышка консервной банки. Пётр плюхнулся на четвереньки. Холодная грязь чвакнула о ладони. С другой стороны его схватили за воротник и выдернули рывком.

— Давай, давай!

Андрей Викентьевич, вопреки команде Матрёшки, пиджак не снял. Он попытался пролезть боком, застрял, зло выругался, дёрнулся ещё раз — ткань треснула, но забор поддался. Через секунду продюсер уже стоял рядом, с разодранным боком и выражением лица человека, которому предъявили завышенную смету.

— Влево, — скомандовала Матрешка. — Не по дороге. По настилу. Охранник повернулся.

— Эй! — донеслось сзади.

— Бежать.

Они рванули через площадку. Под ногами грохотали доски, где-то лязгнула цепь, из будки выскочила собака и залилась лаем. Пётр увидел впереди ряд бетонных колец, открытый котлован, оранжевую сетку. Всё мелькало кусками, без смысла. Он только слушал голос из кармана продюсера.

— Через кольцо. Пригнуться. Теперь направо. Не останавливайтесь. Впереди рабочие, они вас не видят. Справа погрузчик, водитель отвлечён. Через семь метров — лестница вниз.

— Какая лестница⁈

Лестница оказалась деревянной, шаткой, уходящей куда-то в овраг. Продюсер слетел по ней почти элегантно. Пётр — гораздо менее изящно, ударившись локтем и оставив на куртке полосу глины.

Сверху уже кричали.

— Стоять! Вы куда⁈

— Никуда, — пробормотал Андрей Викентьевич. — Мы художественная группа.

— Silent, — скомандовала Матрешка.

Из оврага они выбрались через противоположный склон и оказались опять у забора. Там оказалась калитка, не запертая, а только прихваченная проволокой. Продюсер крутанул её пальцами, сорвал, толкнул створку — и они вывалились на тихую набережную, где мир вдруг снова стал обычным: припаркованные машины, женщина с пакетом, ребёнок на самокате.

Пётр остановился, согнувшись пополам.

— Нет, — сказал Андрей Викентьевич. — отдыхать рано.

— До остановки сто двадцать метров, — подтвердила Матрешка. — Идите шагом. Не бегите. Андрей Викентьевич, снимите пиджак, повреждение выглядит вызывающе.

— Спасибо за заботу, — буркнул тот.

Они направились к речному трамвайчику. Пётр пытался выровнять дыхание и одновременно не выглядеть человеком, который только что незаконно пересёк охраняемую стройку. Получалось плохо. Ему казалось, что каждый прохожий смотрит именно на него, что любая машина сейчас распахнёт двери, что он вот-вот увидит серую куртку…

— До отхода речного транспорта — три минуты, — проинформировала Матрешка. — поторопитесь, джентльмены!

— Не понукай! — огрызнулся продюссер

— The more you sweat in peace, the less you bleed in war («Чем больше ты потеешь в мире, тем меньше будешь кровоточить на войне») — механическим голосом произнесла «Матрёшка»

— Она у вас ещё и хамит? — хмыкнул лаборант

— Когда учил с её помощью английский, загрузил в память фильм «Солдат Джейн», — отозвался продюсер. — теперь смеюсь и плачу, мучаюсь и терплю.

— You will not laugh, you will not cry, you will learn by the numbers. I will teach you ('Ты не будешь смеяться, ты не будешь плакать, ты будешь учиться по порядку. Я тебя научу) — сварливо откликнулась Матрёшка

Речной трамвайчик отошёл от причала с грацией лебедя. В салоне на удивление было пусто и тихо. Серой куртки нигде не наблюдалось.

— Две остановки, — сказала Матрешка уже в наушнике Петра. Он не помнил, когда продюсер успел сунуть ему его в ладонь. — На второй выходите.

Пётр уставился в окно. Москва текла мимо тёмными стенами набережной, высокими заросшими берегами, вкраплениями витрин и вывесок кафешек, светом фар проезжащих мимо машин. Всё было знакомым и неправильным. Ещё вчера он сидел в лаборатории, чинил блок питания, пил растворимый кофе из кружки с облезшей надписью «Лучший экспериментатор» и думал только о том, как бы декан не вызвал его после смены. А теперь его вела по городу компьютерный разум, которого вообще не должно существовать.

На второй остановке они вышли.

— Не фиксирую устойчивого наблюдения, — сказала Матрешка. — Возможный контакт в серой куртке потерян на строительной площадке. Вторичных признаков слежки нет.

— Ты уверена? — спросил Пётр почти беззвучно.

— Нет. Но вероятность угрозы снизилась до трёх процентов. Для вашего психического состояния предлагаю считать это уверенностью.

Пётр никак не мог успокоиться, крутил головой, вздрагивал при каждом громком звуке. На каждой ему чудилось знакомое лицо, движение, взгляд. Матрёшка отреагировала на его беспокойство оригинально — тон её голоса снизился до мелодичного, обволакивающего контральто:

— Опасности нет. Слежка не фиксируется. Рекомендация: прекратить паническую гипервентиляцию. Она неэффективна.

— Ну, раз за нами никто не наблюдает и все срочные дела завершены, — продюсер хлопнул в ладоши. — предлагаю перекусить, а заодно подзарядить смартфон, а то останемся без связи, да, Матрёна?

— Активный заряд — 7%, при нынешней интенсивности эксплуатации хватит на 22 минуты

Пётр медленно поднял продюсера него глаза.

— Перекусить?

— Нормально поесть. Я с утра только самолётный омлет видел, а он, строго говоря, не еда. И тебе надо прийти в себя.

— Я только что пролез под забором, убегал от охраны и пересаживался по командам говорящей штуки, которую Поспелов называл лабораторным интерфейсом. Я не хочу перекусить. Я хочу проснуться.

— Проснуться не выйдет, — спокойно сказал Андрей Викентьевич. — А вот горячий суп — вполне.

Через двадцать минут они сидели в маленьком кафе на тихой улице. У окна горела лампа под зелёным абажуром, по стеклу ползли капли дождя, а Пётр уже не понимал, что с ним происходит. Перед ним стояла тарелка борща, пока нетронутая. Андрей Викентьевич ел быстро и сосредоточенно, как человек, вернувшийся из долгого путешествия в человеческую цивилизацию.

Телефон лежал между ними экраном вниз.

— Матрешка нас слышит? — спросил Пётр.

— Конечно, — ответил продюсер.

— И видит?

— Если захочет.

— Прекрасно.

Из телефона донеслось:

— Я могу отключить голосовой канал, если вы намерены обсуждать меня в уничижительных выражениях.

Пётр отодвинулся от стола.

Андрей Викентьевич вздохнул и положил ложку.

— Ладно. Давай по порядку. Что ты знал о работе института вообще и проекте Поспелова в частности?

Пётр смотрел на борщ. Красная поверхность дрожала от его дыхания. Пётр молчал. За окном прошла девушка с зонтом. В кафе звякнула чашка. Где-то на кухне зашипело масло.

— Я видел у Дмитрия Александровича журнал, — наконец сказал он. — Не тот, который нам показывали. Другой. Там стояли временные метки о фактически произведенных исследованиях.

— И что с ними не так?

Пётр поднял глаза.

— Некоторые стояли числом, которое ещё не наступило, а некоторые датировались до создания института и даже до войны.

Андрей Викентьевич отложил столовые приборы

— Где журнал? — тихо спросил он.

— Его не стало сразу после смерти профессора.

Продюсер медленно кивнул.

— Хорошо, — кивнул продюсер, — то есть ничего хорошего, и самое главное — ничего понятного, но как точка отправления, принято. И что вы сами про это думаете?

Пётр долго не отвечал. Он водил пальцем по краю тарелки, будто пытался нащупать там формулу, зацепку, хоть какой-нибудь твёрдый знак в мире, где даты внезапно перестали вести себя прилично.

— Я не думаю, — сказал он наконец, — что Поспелов управлял временем.

Андрей Викентьевич чуть приподнял бровь.

— Обнадёживающее начало.

— Нет, вы не понимаете. Это важно. Он сам всегда бесился, когда кто-нибудь произносил «машина времени». Говорил, что это вульгаризация. Что Уэллс испортил язык на сто лет вперёд, а журналисты добили остатки смысла. Он говорил не «перемещение», не «путешествие», даже не «предсказание». Он говорил: коррекция граничных условий.

Из телефона послышался тихий щелчок, будто Матрешка включила запись.

— Продолжайте, Пётр, — сказала она.

Пётр вздрогнул, но на этот раз не стал отодвигаться.

— В классической механике состояние системы определяется начальными условиями. Координаты, импульс, направление движения. Если знать их абсолютно точно, можно рассчитать дальнейшую траекторию. Лапласов демон(*), детерминизм, идеальная вычислительная машина… Вы понимаете о чем я?

— Пьер-Симон Лаплас, — негромко уточнил Андрей Викентьевич. — Я всё-таки инженер по образованию, то есть не совсем мебель.

— Да. Только Поспелов считал, что Лаплас ошибся не в идее, а в масштабе. Он говорил: нельзя рассчитать Вселенную из одной точки, потому что наблюдатель сам часть расчёта. Любое измерение меняет систему. Тут уже не Ньютон, а квантовая механика. Принцип неопределённости Гейзенберга, декогеренция, проблема измерения.

— Уже веселее, — пробормотал Андрей Викентьевич.

Пётр наконец отодвинул от себя борщ и наклонился вперёд.

— Но Поспелов пытался обойти это не через точность измерений. Он не хотел знать всё. Он хотел определить такие параметры, при которых система сама выбирает нужную ветвь.

Андрей Викентьевич перестал улыбаться.

— Ветвь чего?

— Во времени путешествовать невозможно, изменить прошлое не получится, однако имеется возможность создать новую ветвь реальности в заданной точке времени и вот она уже будет подвластна коррекции…

— А смысл? — пожал плечами продюссер, — зачем лезть в прошлое, создавать новую реальность, если она не оказывает никакого влияния на настоящее и будущее?

— В том то и дело, что оказывает! — с жаром прошептал лаборант, — просто это влияние нелинейно, но именно его мы научились вычленять и наблюдать!

— Та-а-ак, — продюссер наклонился ближе к лаборанту, — А вот с этого момента поподробнее.

* * *

(*) Лаплас рассуждал в рамках каузального детерминизма: каждое событие — следствие каких‑то причин, а значит, зная все начальные условия, можно однозначно предсказать будущее (и восстановить прошлое). В своём труде «Опыт философии теории вероятностей» он описал гипотетический разум, который:

Для такого разума, по Лапласу, «будущее существовало бы в его глазах точно так же, как прошлое».

* * *

Первый том «Император из стали» уж поступил в продажу, по вопросам приобретения, в том числе с автографом автора — на канале «Книги Сергея Васильева» https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU