В то время, когда Мирский в 1916 году вынужденно любезничал с Хью, а Стрешнева пребывала в небытие, в 2023 м лимузин нёс их продюсера и хозяина «Матрёшки» Андрея Викентьевича по вечерней летней Москве на Воробьёвы горы — не вёз, а именно нёс, как чёрная лакированная ладья по реке расплавленного электричества.

Мокрый после короткого дождя асфальт с шипением ложился под колёса сверкающей огненной лентой — чёрной, гладкой, живой. В нём дрожали витрины, фонари, красные глаза стоп-сигналов и жёлтые росчерки фар; всё отражалось не точно, а с лёгким искажением, будто город смотрелся не в зеркало, а в собственную память, слегка траченную ковидом и преклонным возрастом.

Москва после дождя казалась особенно нарядной и помолодевшей. Неопрятность её была смыта, но усталость никуда не исчезла, осев дрожащими каплями на стёклах автомобилей. Вода собрала пыль с фасадов, пригладила бордюры, сделала рекламные вывески ярче, а тени — глубже. На тротуарах блестели лужи, и в каждой из них помещался отдельный город: перевёрнутый, зыбкий, обманчивый, где башни росли вниз, люди шли по небу, а огни машин расползались длинными жёлтыми росчерками по чёрной воде.

Лимузин скользил по этой влажной ленте почти бесшумно, словно боялся потревожить отраженнный городской пейзаж. Колёса мягко резали мелкую воду у обочин, и на мгновение фонари рассыпались под ними золотой чешуёй. Андрей Викентьевич смотрел в мокрое окно и ему казалось, что вечерняя Москва похожа на киноплёнку, которую забыли высушить: контуры видны, лица ещё различимы, но всё уже поплыло, смешалось, превращаясь в безликий коктейль тревог, надежд, забот и маленьких человеческих радостей.

Витрины дорогих магазинов горели холодным белым светом, как социальные операционные. Кафе на вечерним улицах были полны людей: кто-то смеялся над чашкой кофе, кто-то водил пальцем по экрану телефона, кто-то наклонялся к собеседнику с той доверительной близостью, которая возможна только у тех, кто не знает, что за ними наблюдают. Их тени ложились на асфальт рядом с отражениями уличных фонарей, и от этого казалось, будто город выложил на дорогу все свои маркетинговые крючки, как приманку для наивных восторженных провинциалов.

Дождь закончился, но воздух ещё хранил его дыхание: пахло мокрой листвой, нагретым камнем, бензином и чем-то металлическим, похожим на вкус монеты во рту. Над дорогой поднимался лёгкий пар. Он цеплялся за свет фар, размывал очертания машин и придавал улицам странную театральность, словно где-то за ближайшим поворотом уже стояли декорации следующей сцены.

Андрей Викентьевич невольно вспомнил фразу из старого фильма: «Город засыпает, просыпается мафия». В детстве она звучала как игра. Теперь, среди мокрых московских улиц, она показалась ему не шуткой, а точным метеорологическим прогнозом. После дождя и долгого трудового дня город не засыпал — он обретал второе дыхание. Дневное смывалось в ливнёвки, а вечернее поднималось из подземных переходов, из служебных входов, из затемнённых салонов таких же чёрных машин.

Асфальт впереди блестел так, будто его натёрли маслом перед торжественным выносом тела. По нему текли огни — красные, белые, зелёные, синие, — и каждая вспышка казалась знаком, который можно было бы прочитать, если знать правильный язык. Но Андрей Викентьевич слишком хорошо понимал: Москва никогда не говорит прямо. Она показывает отражения вместо лиц, намёки вместо ответов, блеск вместо глубины.

Город текуче менял маски: то становился витриной дорогого европейского квартала, то вдруг, в просвете между рекламным экраном и стеклянной башней, обнажал старую серую кость — торец панельного дома, облупленный переход, тёмный двор с железной детской горкой, похожей на памятник исчезнувшему детству.

Как ни прилизывали Москву, как ни делали из неё западный мегаполис, в 2023 году она всё равно оставалась городом из советского прошлого.

Москва честно притворялась форпостом Запада в России: светилась кофейнями, говорила голосами навигаторов, расплачивалась бесконтактно, улыбалась фасадами бизнес-центров. Но под всем этим, как под тонким слоем дорогого грима, проступало прежнее лицо — недоверчивое, усталое, умеющее бить наотмашь без лишних словес и молчать так, что от этого молчания у врагов тряслись поджилки и захватывало дыхание. Однако навыки эти в первой четверти 21 века почему-то считались варварскими, устаревшими и даже стыдными. Лютый пацифизм разливался океаном между Кремлевскими башнями и башнями Москва-Сити и героический дух города-героя полагалось доставать из нафталина 9 мая, а 10-го аккуратно складывать обратно, ибо «не время», «это не наш метод», «да мы вообще не такие»…

Город был похож на старого актёра, которому дали роль молодого героя. Костюм сидит безупречно, свет выставлен правильно, публика аплодирует, но стоит ему повернуть голову — и зритель замечает глубокую, как шрам, морщину, не предусмотренную сценарием.

«Всё смешалось в доме Облонских», — невольно вспомнилось Андрею Викентьевичу. Только здесь смешались не люди и страсти, а эпохи. Сталинские высотки отражались в стекле новых башен, как строгие покойники в цепких руках девочек из ночных клубов. У подъездов курили охранники в дешёвых рубашках, а над ними сияли вывески с английскими словами, будто кто-то пытался убедить сам воздух, что он теперь другой.

Но воздух был прежний, среднерусский. Он пах раскалённым асфальтом, липовой пылью, бензином, цветущей водой Москвы-реки и чем-то ещё — тем неуловимым запахом большого города, который долго учился выживать и потому разучился доверять.

На телефоне, лежавшем экраном вниз, коротко дрогнул свет. Андрей Викентьевич не сразу взял аппарат. Сначала посмотрел на своё отражение в стекле. Лицо вышло двойным: одно — его, нынешнее, с аккуратно подстриженными седыми висками и усталым взглядом человека, привыкшего подписывать решения, от которых у других темнело в глазах; другое — наложенное на город, прозрачное, почти чужое.

Он перевернул телефон. Сообщение было коротким:

«До точки рандеву семь минут. Зафиксировано внешнее наблюдение. »

Андрей Викентьевич медленно погасил экран.

В голове возникла фраза из старого фильма: «Штирлиц никогда ещё не был так близок к провалу». В юности она казалась ему почти шуткой, частью общего культурного шума, из которого состояли праздники, застолья, голоса телевизоров за стеной. Теперь же фраза ложилась на вечернюю Москву совсем с другим смыслом. Провал — странное слово. В нём слышится не поражение, а пустота под ногами.

Семь минут — смешной срок для жизни и огромный для страха. За семь минут можно успеть прочесть завещание, сказать неправду, простить врага, изменить маршрут, нажать на красную кнопку. Время в момент опасности становится резиновым, как в кино перед взрывом: герой бежит, машина горит, зритель знает, что всё решится сию минуту, но «сейчас» растягивается до финальных титров.

Воробьёвы горы темнели впереди зелёным массивом, в котором вечер прятался раньше, чем на улицах. Там, наверху, город открывался целиком: река, мосты, башни, купола, дороги, движущиеся огни. С высоты Москва казалась сказочной и невинной. Но это впечатление было обманчивым

Двадцать лет назад один человек управляемо и согласованно исчез, второй внезапно разбогател, третий сделал карьеру, а четвёртый — сам Андрей Викентьевич — подписал бумагу, которую не следовало подписывать. Бумага была короткая, скучная, почти безжизненная, как все документы, меняющие судьбы. На ней не было крови. В этом и состояло её главное коварство. Кровь вообще редко появляется там, где принимают решения. Она приходит позже и в другие места.

Лимузин миновал светофор на жёлтый. На тротуаре у остановки стояла женщина с авоськой — настоящей, сетчатой, будто вытащенной из семейного шкафа вместе с запахом нафталина. Рядом с ней юноша в дорогих наушниках листал телефон. Две эпохи стояли плечом к плечу и не замечали друг друга. Или делали вид.

«Матрица повсюду», — подумал Андрей Викентьевич, глядя на отражения в витринах. Но московская матрица была собрана не из цифрового кода, а из привычек: не высовываться, иметь знакомого, держать запасной ключ, не говорить по телефону лишнего, помнить, кто чей человек.

Телефон снова ожил. На этот раз пришла фотография. Снимок был смазанным, сделанным издалека. На нём — смотровая площадка, ограждение, силуэты людей. Один силуэт был обведён красным. Андрей Викентьевич увеличил изображение двумя пальцами, коротко кивнул сам себе, спрятал гаджет в карман.

Лимузин плавно свернул с основной дороги в тень деревьев. Навигатор на панели погас. Водитель ничего не сказал. Только поднял глаза к зеркалу заднего вида — коротко, вопросительно, без лишнего любопытства.

Андрей Викентьевич застегнул верхнюю пуговицу, взял с сиденья тонкую кожаную папку и задержался на секунду, прислушиваясь к тишине салона. Машина была так хорошо изолирована от внешнего мира, что дождь, ветер, город, двигатели, голоса — всё существовало где-то за плотным стеклянным слоем, как запись без звука.

Он открыл дверь. Москва сразу вернулась: влажный воздух, запах мокрых листьев, далёкий гул проспекта, редкие голоса со смотровой площадки, шорох шин по асфальту. Андрей Викентьевич вышел из машины без спешки, будто прибыл не на встречу, а на прогулку, и сделал водителю едва заметный жест рукой. Тот понял правильно. Лимузин мягко отъехал назад, растворяясь между стволами и припаркованными автомобилями.

Продюссер пошёл к смотровой площадке медленно, размеренным шагом человека, который давно научился не ускоряться только потому, что обстоятельства требуют обратного. Под каблуками негромко похрустывал мелкий гравий, на плитах блестели тонкие разводы недавнего дождя. Ветки над дорожкой ещё держали воду и время от времени роняли тяжёлые капли вниз — на перила, на урны, на плечи прохожих.

У ограждения смотровой площадки, как обычно, толпились люди. Туристы с телефонами, парочки, курьеры на электросамокатах, несколько девушек в одинаковых коротких пуховиках, мужчина с термосом и трое студентов, которые стояли чуть в стороне, оживлённо споря о чём-то своём.

Андрей Викентьевич прошёл мимо них и невольно прислушиваясь.

— Да он просто закоммитил не туда, — говорил высокий парень с прической, закрывающей всё лицо, размахивая стаканчиком кофе. — Я ему говорю: ты сначала отревьюй нормально, потом уже мерджи, а он такой: «Да ладно, продакшн выдержит».

— Продакшн выдержит, а мы нет, — вздохнула прижавшаяся к нему девушка с ядовито синими волосами. — У меня после его фикса весь пайплайн рассыпался. Я два часа дебажила, потом поняла, что он конфиг переоверрайдил.

— Переоверрайдил — это сильно, — заметил третий, худой, с рюкзаком на одной лямке. — Надо в словарь.

— А что? Нормальное слово. Он переоверрайдил, мы недооттестили, потом всё задеплоилось в ад.

— В ад не деплоят, — возразил высокий. — В ад релизят.

Они засмеялись.

Андрей Викентьевич тоже позволил себе слабую улыбку, не поворачивая головы. Ему всегда нравилось наблюдать, как русский язык, этот старый упрямый механизм, без всякого разрешения академий и комиссий перемалывает иностранные термины, приделывает к ним свои окончания, смазывает привычной интонацией и выпускает обратно уже почти родными. Когда-то так же легко в речь входили канцелярские уродцы, потом газетные, потом блатные, потом офисные. Теперь вот — эти: закоммитил, отревьюй, недооттестили, переоверрайдил. Новые винтики в старой русской мясорубке.

— Слушай, а если мы его зароллбэчим? — спросила девушка.

— Поздно. Там уже препод лайкнул.

— Препод лайкнул — значит, легализовал баг.

— Это не баг, это фича кафедры.

— Кафедра у нас вообще вся на легаси.

— Не гони. Кафедра не на легаси. Кафедра — это легаси, которое смогло получить ставку.

Снова смех. Молодой, быстрый, беспощадный к миру и потому почти счастливый.

Андрей Викентьевич остановился у ограждения.

Перед ним открылась Москва.

Она лежала внизу огромная, влажная, светящаяся, похожая одновременно на живой организм и на сложную электрическую схему. Река тёмной лентой выгибалась между набережными, ловила в себя огни мостов и тут же ломала их на дрожащие жёлтые полосы. Далеко справа высились башни делового центра — холодные, стеклянные, самодовольные. Внизу двигались вереницы фар, красных и белых, как кровоток в прозрачных сосудах. Купола, крыши, высотки, антенны, рекламные экраны, окна жилых домов — всё мигало, мерцало, дышало в собственном ритме.

Он любил смотреть на город сверху.

Не потому, что сверху город казался меньше. Наоборот. Сверху Москва переставала притворяться набором улиц, адресов, учреждений и пробок. Она становилась тем, чем была на самом деле: системой. Непостижимо сложной, раздражающе живучей, местами безобразной, местами прекрасной, полной случайных связей, скрытых токов, повторяющихся маршрутов, ошибочных решений, чужих желаний и чужих страхов.

Система, которая никогда не выключалась полностью.

Андрей Викентьевич положил ладони на холодный металл ограждения. Ветер тронул лицо, принёс запах кофе из киоска и мокрого камня. Где-то рядом щёлкнула камера телефона. Девушка попросила подругу встать «чуть левее, а то башня из головы растёт». Ребёнок заканючил, что замёрз. Кто-то позади громко сказал: «Да это вообще супервайбово», и другой голос немедленно поправил: «Не супервайбово, а гипервайбово, ты не шаришь».

Андрей Викентьевич закрыл глаза на пару секунд.

Город шумел негромко низко и постоянно, как серверная за стеной: ровный гул множества процессов, каждый из которых считал себя главным. Автобусы подходили к остановкам. Лифты поднимались в домах. Открывались двери магазинов. Оплачивались покупки. Передавались сообщения. Камеры фиксировали лица. Светофоры меняли перещёлкивали цвета. Люди ссорились, мирились, опаздывали, врали, радовались, заказывали такси, удаляли переписки, писали бессмысленные комментарии, запускали код, выключали чайники.

И всё это, подумал Андрей Викентьевич, можно было читать. Не понимать — читать. Разница была существенной.

Он открыл глаза. На стеклянной стенке кофейного киоска дрожало отражение смотровой площадки. Студенты всё ещё спорили, теперь уже о каком-то курсовом проекте.

— Если мы это запитчим как нейросимулятор, он прокатит, — говорил высокий.

— Не прокатит. Там математика дырявая.

— Ну задизайним вокруг дырки.

— Гениально. Архитектура имени скотча.

— Скотч — недооценённый паттерн.

— Ты просто хочешь всё захардкодить.

— Я хочу дожить до зачёта.

Андрей Викентьевич медленно повернул голову, глядя не на них, а сквозь них — на мокрые плиты, на рассеянные группы людей, на край площадки, на лестницы, уходящие вниз. Новояз студентов, смешной и корявый, вдруг показался ему не просто бытовой музыкой времени, а симптомом более глубокого процесса. Язык приспосабливался к новым сущностям быстрее, чем учреждения, быстрее, чем законы, быстрее, чем страх. Он обрастал приставками, суффиксами, окончаниями, делал непонятное произносимым, а произносимое — почти безопасным.

Он ещё секунду смотрел на Москву — на её огни, на реку, на дрожащие линии дорог, на бесконечный обмен сигналами между живыми и неживыми частями города. Потом убрал телефон в карман, поправил папку под мышкой и только после этого повернулся.

Телефон опять брякнул ненавязчиво и жалобно,

'Не пользуйтесь сотовой связью.

Не возвращайтесь к машине.

Он уже смотрит на вас'…

— Вы Андрей Викентьевич?

Голос прозвучал из-за плеча, но так тихо, что его едва не заглушил городской шум. Андрей обернулся.

Перед ним стоял худой молодой человек в тонкой серой куртке, застёгнутой не на те пуговицы. Очки в тёмной пластиковой оправе сползли к самому кончику носа, за линзами беспокойно мигали воспалённые глаза. Он выглядел так, будто всю ночь перебирал бумаги под лампой дневного света, пил холодный чай и каждые пять минут вздрагивал от шагов в коридоре.

— Допустим, — сказал Андрей Викентьевич. — А вы Пётр?

Молодой человек кивнул, но руки не подал. Вместо этого быстро оглянулся через левое плечо, потом через правое. За их спинами темнели деревья Воробьёвых гор, впереди, за парапетом смотровой площадки, расползалась вечерняя Москва: огни, влажный блеск крыш, медленная река внизу.

— Нам нельзя долго здесь стоять, — сказал Пётр.

— Почему?

— Просто нельзя.

— За вами следят?

Пётр вздрогнул так заметно, что Андрей пожалел о прямом вопросе.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Андрей Викентьевич, если вы пришли по поводу института времени, то вы опоздали. Института больше не существует.

Он произнёс это с такой усталостью, будто сообщал не административный факт, а смерть близкого человека.

Продюссер медленно повернулся к парапету и положил ладони на холодный камень.

— Ликвидировали?

— Да. Формально — реорганизация. Фактически — ликвидация. Как-то неожиданно оказалось, что институт никакого отношения к МГУ не имеет и просто арендовал тут помещения. Все сотрудники уволены. Кому-то предложили другую работу, кого-то просто выставили за дверь, предложив подписать соглашение о неразглашении и забыть дорогу в здание. Основные архивы изъяты.

— Кем?

Пётр снова оглянулся. На площадке было людно: туристы фотографировались на фоне города, кто-то смеялся у киоска с кофе, двое подростков спорили возле самокатов. Но Пётр смотрел не на людей, а между людьми, словно пытался заметить того, кто слишком старательно делает вид, что не слушает.

— Я не знаю, — сказал он, шумно сглотнув. — И не хочу знать.

— А вы?

— Я? — Пётр нервно поправил очки. — Я никто. Младший научный сотрудник без научной темы. Вчерашний студент. Меня оставили приводить в порядок остатки бумажных джунглей. Второстепенные документы, хозяйственная переписка, дубли отчётов, журналы выдачи пропусков. Всё, что не успели увезти или сочли мусором. До конца года я должен это всё каталогизировать, сдать это на хранение в архив и уволиться.

— И после этого вы будете свободны?

Пётр криво усмехнулся.

— Свободны? Хорошее слово. Но устаревшее.

Андрей внимательно посмотрел на него. Парень говорил слишком быстро, губы пересыхали, пальцы постоянно теребили край рукава. Он замерзал, хотя вечер был тёплый. Или не замерзал, а дрожал.

— Пётр, — спокойно сказал Андрей, — давайте выпьем кофе.

— Что?

— Кофе. Вон ларёк. Горячее. Вы сейчас либо подхватите простуду, либо упадёте в обморок. Ни то ни другое в мои планы не входит.

— Мне нельзя долго…

— Вам нельзя стоять и трястись на ветру. Остальное обсудим после.

Пётр хотел возразить, но продюссер уже шёл к киоску. Через минуту они стояли чуть в стороне от очереди, у низкой металлической ограды, каждый со стаканчиком «Американо» в руках. Крышка на стакане Петра дрожала мелкой частой дрожью. Он сделал глоток, обжёгся, зашипел сквозь зубы и вдруг, как ни странно, немного пришёл в себя.

— Вы специально? — спросил он.

— Что специально?

— Не давите. Не задаёте сразу главных вопросов. Делаете вид, что мы просто встретились выпить кофе.

— А разве не встретились?

Пётр посмотрел на него поверх очков.

— Вы не похожи на человека, который приезжает на Воробьёвы горы ради плохого кофе из уличного ларька.

— А вы не похожи на человека, который согласился бы встретиться с незнакомцем без причины.

Пётр помолчал. По площадке прокатился порыв ветра, принёс запах мокрой листвы, бензина и сладкой выпечки из соседней палатки. Внизу мигали огни машин, ползущих по мосту.

— Что вы хотели узнать в институте? — наконец спросил Пётр. — Конкретно.

Андрей сделал глоток. Кофе был жидким, горьким и действительно плохим.

— Конкретно? Я хотел выяснить, что делать с искусственным интеллектом, который решил, что может осуществлять путешествия во времени.

Пётр застыл.

На несколько секунд исчезли все его мелкие движения. Он перестал теребить рукав, перестал оглядываться, даже моргать перестал. Только пальцы сильнее сжали картонный стаканчик, и крышка чуть щёлкнула.

— Повторите, — сказал он.

— Искусственный интеллект, — медленно произнёс Андрей, — который утверждает, что способен работать с временными переходами. Не моделировать. Не строить вероятностные реконструкции. А именно осуществлять.

Пётр выдохнул и отвернулся к городу.

— Это не мой профиль.

— Я заметил. У вас профиль человека, который знает больше, чем хочет сказать.

— Нет. Вы не понимаете. Это действительно не мой профиль. Я занимался каталогизацией остаточных массивов. Доступ третьего уровня. Иногда второго, если кто-нибудь забывал закрыть терминал. Теория темпоральных контуров, квантовая связность, искусственные когнитивные ядра — этим занимались другие.

— Кто?

Пётр помедлил.

— Если бы был жив Дмитрий Александрович Поспелов, он смог бы вам помочь.

Имя повисло между ними неожиданно тяжело. Андрей не шевельнулся, только чуть прищурился.

— Поспелов умер, — сказал он.

— Скоропостижно, — тихо добавил Пётр. — И загадочно. Сердце, как написали. Только у него никогда не было проблем с сердцем. Он до конца жизни проходил по утрам по 6 км, не пил, ненавидел лифты и поднимался на седьмой этаж пешком. В день смерти он должен был представить закрытый доклад. Не пришёл. А вечером его нашли в своей квартире. Причину смерти сразу же засекретили.

— Записи?

— Исчезли. Все. Личные накопители, рабочие журналы, резервные копии. Даже бумажные тетради. Вы понимаете? Бумажные. Он был старой школы, писал формулы от руки. У него были толстые синие тетради с пронумерованными страницами. После его смерти не осталось ничего. Всё пропало…

— Не всё, — возразил Андрей Викентьевич с лёгкой улыбкой.

Пётр резко повернулся.

— Что значит — не всё?

— Его квантовое детище выжило.

— Какое ещё детище?

Андрей поставил стаканчик на край парапета, но руки не убрал.

— Смешное название. Очень в духе человека, который любил прятать сложное в простом. «Матрёшка».

Лицо Петра изменилось.

Сначала Андрей увидел недоверие. Потом — испуг. Настоящий, голый, почти детский. Потом жадное любопытство, которое Пётр попытался тут же задавить, но не успел.

— Откуда вы знаете это слово? — прошептал он.

— От него.

— Не может быть.

— Может.

— Нет, — Пётр мотнул головой. — Нет, это невозможно. «Матрёшка» была… слухом. Внутренней легендой. Кто-то говорил, что Поспелов строит многослойную архитектуру сознания. Кто-то — что это просто название экспериментального архива. Я видел только одно упоминание. В служебной записке. И то строка была замазана в копии.

— Она существует.

— Докажите.

Андрей посмотрел на него спокойно.

— Пётр, вы сейчас просите доказательство того, что сами считали невозможным.

— Именно поэтому и прошу.

— А если докажу?

Молодой человек сглотнул. На виске у него выступила тонкая жилка.

— Тогда… тогда я не знаю.

— Зато я знаю.

Пётр насторожился.

— Что вы хотите?

— Сделка. Я доказываю, что «Матрёшка» существует и работает. Не рассказываю, не убеждаю, не показываю фокус, а доказываю. В обмен вы рассказываете мне всё, что знаете о последних работах института. Всё, до последней накладной и протоколов.

— У меня нет доступа к главным материалам.

— Зато у вас есть память. А ещё страх. Обычно он появляется не от пустых папок.

Пётр опустил глаза. Кофе в его стаканчике уже почти остыл, но он всё равно держался за него, как за грелку.

— И второе, — сказал с нажимом продюссер, — вы подробно и без стеснения рассказываете мне, чего или кого вы так боитесь?

* * *

Историческая справка:

Дмитрий Александрович Поспелов. Годы жизни: 19 декабря 1932 — 30 октября 2019

Научная сфера: Кибернетика, искусственный интеллект, интеллектуальные системы. Автор 20 монографий и более 300 научных статей. Разрабатывал методы управления сложными системами и создавал ЭВМ нового поколения

В реальности квантовые компьютеры не были в центре научных интересов Дмитрия Александровича Поспелова. Его главные достижения лежат в другой области — он был одним из основоположников советской школы искусственного интеллекта и занимался созданием вычислительных систем нового поколения, но другого типа.

Дмитрий Александрович Поспелов был выдающимся ученым в области кибернетики и систем искусственного интеллекта. Он стоял у истоков советской школы искусственного интеллекта. Его работы были посвящены моделированию человеческих рассуждений, созданию логико-лингвистических моделей и систем ситуационного управления.

Его «ЭВМ нового поколения»: ЛИВС и ПАМИР —были нацелены на решение задач логического вывода и обработки знаний, а не на использование квантовых эффектов. Это было новое слово в области организации параллельных вычислений и искусственного интеллекта, но не в квантовой физике.

Кто в СССР занимался квантовыми компьютерами?

Разработка квантовых компьютеров в нашей стране была связана с другими учеными. В одном из источников упоминается академик К. А. Валиев, которого называют одним из создателей отечественной электронной промышленности и пионером в разработке теоретических основ квантовых ЭВМ. По его инициативе в МГУ была создана кафедра квантовой информатики.

В то время как Поспелов разрабатывал логические основы для интеллектуальных систем, Валиев и его коллеги закладывали физические и математические основы для квантовых вычислений.

Таким образом, сфера научных интересов Д. А. Поспелова (кибернетика, искусственный интеллект, логические системы) и область квантовых компьютеров (квантовая физика, спиновые эффекты, суперпозиция) — это две параллельные, но разные ветви развития вычислительной науки.

«Институт исследований природы времени», из информации, доступной автору — неформальная, общественная инициатива. Вот ключевые моменты, которые проясняют ситуацию:

У организации не было официального статуса в МГУ: ни штата, ни бюджета, ни регистрации как отдельного юридического лица.

При этом участники использовали ресурсы университета: семинары регулярно проходили в аудиториях биологического факультета (например, М1 или 557).

На поддомене официального сайта МГУ (chronos.msu.ru) с 1999 года работал сайт института. Там публиковали программы встреч, а также была благодарность центру телекоммуникаций и технологий МГУ за поддержку размещения. Из-за этого и возникла путаница: казалось, что университет прямо поддерживает структуру.

Основной формой работы были семинары. За всё время провели более 850 встреч. Темы выходили далеко за рамки академической науки: обсуждали машину времени, телепортацию, возможность получения информации из будущего, креационизм. Среди приглашённых спикеров были сторонники теорий, которые научное сообщество относит к псевдонауке: эфиродинамика, экстрасенсорика, биолокация, торсионные поля. На одном из семинаров докладчик утверждал, что видел живого стегозавра (хотя эти динозавры вымерли около 150 млн лет назад).

В структуре на сайте числились 24 «лаборатории-кафедры» с экзотическими названиями: «Исследования сродства времени и психического», «Причинная механика», «Темпоральная квантовая физика».

Основателем был биофизик Александр Левич (умер в 2016 году). С 2019 года руководителем стал Игорь Булыженков.

В начале августа 2025 года издание RTVI обратило внимание на эту инициативу и направило запрос в пресс-службу МГУ. После этого сайт института перестал быть доступен. Декан биологического факультета Михаил Кирпичников в разговоре с журналистами заявил: «Официально такой структуры точно нет. Такой структуры я не знаю, а я почти 20 лет декан. Но вот коллега, ветеран биофака, говорит, что есть какая-то структура, которая сама себя так называет».

* * *

Вышла аудиоверсия первой книги «Полное погружение» — https://author.today/audiobook/614083