Сперва это было лишь зыбкое движение из небытия, будто чья-то невидимая рука осторожно отодвигала тяжелый, влажный полог забвения, и сквозь него, как сквозь толщу мутной воды, медленно проступал мир. Василиса распахнула глаза — и сердце ее оборвалось. Тьма. Непроницаемая, густая тьма стояла вокруг нее, как если бы она стояла в подземелье, давно оставленном людьми и отданном на откуп ночным духам. Ни отблеска, ни проблеска, ни единой спасительной искры. Темнота была настолько плотной, что ей почудилось, что она потеряла зрение.

Стрешнева судорожно втянула носом воздух. Запах был чужой: не морской, не палубный, не госпитальный, пронизанный карболкой и ещё какой-то химией. Пахло воском, пылью, застарелой тканью, какими-то сухими травами, так популярными у её бабушки, старым деревом, какой бывает в музеях и антикварных лавках. И от этого запаха — странного, почти домашнего и в то же время неживого — ей стало еще страшнее, потому что страх всегда особенно мучителен, когда не видишь, кого нужно бояться, но он вполне может находиться где-то рядом.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Под ладонью ощущалась гладкая простыня, под плечами — мягкая подушка и постель, не похожая ни на койку, ни на носилки, на которых её, как мешок с костями, несли куда-то по качающемуся коридору корабля… Да, точно, было тесно, слышно было чью-то торопливую речь, и чужие руки на плече… Она помнила это не как ясную картину, а как обломки сна: подняли; понесли; кто-то сказал что-то резкое и тревожное; потом белые, размытые овалы лиц; темная линия плеч; скрип; покачивание и провал, глубокий, бездонный, в который падала её память.

Василиса с усилием сжала губы, удерживая панический стон, рвавшийся из груди. Если она не видит — значит, все действительно кончено? Значит, контузия, которая достала её в гидроплане, взяла своё и выжгла свет? Глаза распахнуты, но взгляд проваливается в густую, первородную смолу. «Ослепла?». Мысль пришла с животным холодом, сковавшим затылок. Стрешнева распласталась, вцепившись пальцами в простыню, силясь разодрать взглядом эту пустоту, но та была непроницаема, как вековая стена склепа. Тишина звенела, давя на барабанные перепонки.

В такие минуты разум особенно жесток: он не утешает, а, напротив, подносит к глазам самое страшное и требует признать правдой. И она почти уже признала. Сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось вырваться из тесной темницы ребер и бежать впереди нее, туда, где свет, день и главная система коммуникации человека с окружающей средой — зрительная.

Но время шло, и с каждой протекающей в молчании минутой тьма начала странно редеть. Не уходить — нет, а будто становиться менее безжалостной. Сначала в ней проступили более плотные и более легкие участки, затем — едва различимые границы предметов, как если бы ночь сама вспоминала, что ей положено оставить человеку хотя бы тень реальности. Василиса моргнула, потом еще раз, и внезапно различила над собой темный прямоугольник балдахина, тяжелую складку ткани, почти сливавшуюся с мраком. Шторы. Завешены плотно, до самого пола. Значит, это не слепота. Значит, ночь, уже начавшая отступление перед неизбежным восходом Солнца.

Она сначала не поверила, как не верят сразу хорошей вести после долгого ожидания беды. Потом осторожно повернула голову, и комната проступила из темноты по частям, как из подводной мглы поднимаются очертания затонувшего корабля. Резная спинка кресла. Угловатый силуэт комода. Тонкая линия двери. Картина или икона в дальнем углу — или ей только мерещится? — тусклым пятном поблескивала в слабом ночном отсвете. Все было тихо, неподвижно, и от этой неподвижности по коже прошёл мороз и родился следующий, не менее пугающий вопрос: Где она?

Вася попыталась вспомнить по порядку всё, что с ней случилось, но память отказывалась склеивать событийный ряд, отзывалась не сразу, а болезненно взбрыкивая, как раненая птица, бьющаяся в руке. Ещё раз по порядку: Пароход. Узкий проход между железными стенами. Чья-то рука на плече. Перекладывание на носилки — грубо, поспешно, тогда она списала это на торопливость. Лица над ней: бледные, расплывчатые, словно нарисованные на запотевшем стекле. Речь — невнятная, смазанная, в которой отдельные слова тонули, не успев обрести смысл. И потом — темнота, тяжелая, как вода в омуте.

Ей захотелось позвать кого-нибудь, спросить, где она, кто рядом, не опасно ли это место. Но голос не слушался. В горле стоял сухой, горький ком, будто туда набилась пепельная зола всех её последних страхов. Один страх сменил другой и начался он с тишины: когда ты лежишь среди чужих стен и не знаешь, что будет, если ты все-таки решишься подать голос, и насколько ты будешь рада видеть того, кто придёт на этот зов.

Она закрыла глаза, потом снова открыла их уже без паники. Лежала тихо, не двигаясь, вслушиваясь в темноту, будто в глубину колодца, ожидая, пока мрак сам раскроет своё лицо, однако к тому, что мрак неожиданно захрапит, завозится, уронит на пол какую-то железяку, Вася оказалась не готова, поэтому взвизгнула и торопливо закрыла ладошкой рот, но было уже поздно.

— Да мать твою разэтак! — услышала она мгновение спустя такой знакомый голос Мирского, прозвучавший в её ушах, как пение ангелов и с облегчением выдохнула, с удовольствием ощущая, как внутри неё раскручивается тугой клубок из нервов и фобий.

— Дэн, ты? — спросила она на всякий случай

— Васька! Проснулась? — в голосе артиста послышалась неприкрытая радость, — ну наконец то!

— Где мы? — задала Стрешнева первый и самый естественный вопрос

— Где мы, это не так важно, — хмыкнул в ответ Мирский и через мгновение за спиной Васи чиркнула спичка и зажёгся робкий огонёк свечи, — гораздо важнее вопрос — кто мы?

— Гоблины? Орки? Рептилии? — начала перечислять уже пришедшая в себя Василиса, которую позабавило такое начало разговора

— Уж лучше бы они, — ответил Даниил, наконец то появившись перед Васей. Тёплый, зыбкий свет скользнул по его глазам, отражаясь в них пляшущими сполохами. Он стоял у постели в мятом, небрежно расстёгнутом кителе и с таким же лицом, будто ещё не мог выбраться целиком из тяжёлой, тревожной дремы, уставший, с сероватой тенью под глазами; с вдавленной складкой на щеке, чуть ниже скулы — след чего-то грубого и ребристого, на чём он, видимо, спал.

Он передвинул свечу ближе, и Василиса наконец смогла различить комнату целиком. Это было узкое помещение, стены которого поднимались вверх не меньше, чем на четыре метра. Высокий расписной потолок, некогда, должно быть, нарядный и торжественный, хранил на белилах следы времени: они потемнели от копоти и древности, пропитавшись гарью прожитых лет. Через высокое окно с тонкими переплётами робко бледнел рассвет.

Мирский опустился рядом с ней неуклюже, но с такой непривычной, почти тревожной заботой, что Василиса, ещё не вполне пришедшая в себя, невольно насторожилась. Он присел на край постели, потом спохватился, будто слишком резко нарушил её личное пространство, и на мгновение замер, глядя на неё с тем странным выражением, в котором смешались усталость, облегчение и опасение. Пальцы его осторожно коснулись её лба — жест был удивительно бережным, почти домашним, и от этого внезапного ощущения абсолютно неожиданной заботы по телу Василисы пробежала слабая дрожь и она дёрнулась, как дёргается в людских руках дикий зверёк, не привыкший к нежности.

Дэн вздохнул, кивнул каким-то свои мыслям, потом губы его дрогнули в нервной улыбке, неуверенной и натянутой. Он застыл, вглядываясь в лицо Васи, словно пытаясь по внешнему виду определить самочувствие. На виске у него пульсировала венка — быстро, почти зло, диссонируя со спокойным выражением лица.

— Мы с тобой, Лисси, — сказал он вполголоса, и в его голосе слышалась та особенная усталость, какая бывает у человека, слишком долго живущего среди опасных выдумок и вынужденного принимать их за действительность, — немецкие шпионы, которых сдали в аренду англичанам. Как тебе сюжет?

Он попытался усмехнуться, но вышло криво и тревожно. Василиса смотрела в его глаза, ждала, когда будет произнесено кодовое слово «розыгрыш», но Дэн молчал, не торопясь разрядить атмосферу, и в воздухе повисла странная, почти зловещая тишина. Немецкие шпионы. Английский шпион. Аренда. Слишком нелепо, чтобы быть правдой. Господи, что здесь творится? Абсурд! Мир сошёл с ума. Сложилось впечатление, будто сама прифронтовая жизнь, измотанная потерями, конспирологией, шпиономанией, недомолвками и страхом, уже не способная воспроизводить классические детективные истории, прибегала к гротеску, как к последнему средству коммуникации.

— А ты… — прошептала она наконец, и собственный голос показался ей чужим, — ты сам-то веришь в этот сюжет?

Мирский снова дёрнул щекой, и в его усталых глазах мелькнуло что-то острое и колкое.

— Я верю только в то, что мы оба живы, — ответил он. — что ты, наконец-то, проснулась и теперь мы сможем выбраться из этого восточного царства. А всё остальное, Лисси, нам придётся разгребать совсем скоро и не факт, что успешно.

И в этой фразе, брошенной будто бы шутя, Василисе вдруг послышалось сразу и предостережение, и просьба, и усталый страх человека, который слишком многое увидел и передумал за эти дни и уже не был уверен, кому и чему здесь можно доверять — людям, стенам, бумагам, собственной памяти…

— Так расскажи мне наконец, как это вышло, — Василиса приподнялась на подушках и тут же поморщилась: слабость ещё липла к телу, как противная лесная паутина. — Каким образом мы с тобой угодили в шпионы? И почему, ради всего святого, именно в немецкие?

Даниил, стоявший у окна, нервно усмехнулся. Утренний свет безжалостно подчеркивал его измятый, наспех застёгнутый китель, несвежий ворот, припухлость век. Он провёл ладонью по щеке, будто только сейчас вспомнил, что на коже остался красный след от складки, — видно, заснул где попало, уткнувшись лицом во что-то жёсткое.

— Потому что мне, по всей видимости, невероятно везёт на идиотов и покойников, — сказал он сухо, но голос дрогнул. — А иногда это, как выясняется, одно и то же.

Василиса не отвела глаз. Лицо у неё было бледное, почти прозрачное на фоне белой наволочки, но в глазах уже проступало знакомое упрямство.

— Данила.

Он обернулся. На секунду в его лице проступило что-то до смешного усталое и беззащитное — и от этого особенно чужое здесь, в этом тесном, пропахшем древностью месте, где ему, привыкшему держаться так, будто всё всегда под контролем, не полагалось выглядеть ранимым.

— Вот этот перстень, — Мирский показал свой безымянный палец с печаткой, — я заказал на деньги со своего первого гонорара. Латинская буква «D» естественно обозначает моё имя. Однако я даже предположить не мог, что эта же буква может быть началом слова «Dienst ('служба») и является опознавательным знаком, паролем для своих, а именно — для агентов — Abteilung D — подразделения военной разведки Генерального штаба Германской империи.

— То есть тебя принял за своего какой-то немецкий резидент, правильно? — уточнила Василиса

— Опять не угадала, — сказал он после паузы и сел на край постели у её ног, энергично растирая ладонями щёки. — Слушай. Немцы и англичане, несмотря на всю эту чудовищную мясорубку на фронте, как выяснилось, отлично умеют договариваться, если речь идёт об их взаимной выгоде. И на том корабле, куда нас с тобой швырнуло прямо из съёмочного павильона, к встрече с резидентом британской разведки в Севастополе направлялся его немецкий коллега. И знаешь, как его звали?

Василиса похолодела, и догадка почти сразу сжала ей горло.

— Мичман Граф… — шепнула она.

— Бинго, ваше сиятельство, — с нарочитой лёгкостью подтвердил Мирский, но улыбка вышла кривой. — На транспорте уже начиналась паника, посудина шла ко дну, палуба под ногами ходила ходуном, будто живая. Я заблудился в этих коридорах, выскочил в какую-то пафосную каюту — может, капитанскую, не знаю, — и наткнулся на человека.

— На того самого? — едва слышно спросила Василиса.

— Похоже, на того. В форме мичмана русского флота. Всё при нём: тужурка, погоны, манера держаться и точно такой же перстень, как у меня. — Мирский поднялся и стал медленно ходить по комнате, словно снова измерял шагами тот узкий, качающийся корабельный коридор. — Он стоял на коленях у сейфа и с таким деловитым видом возился с замком, будто вокруг не трещало всё по швам и не валилось в преисподнюю.

— И ты не догадался, что он не тот, за кого себя выдаёт?

— Нет, конечно! Откуда? Он — тоже. Но сразу решил, что я лишний.

Даниил остановился у столика, протянул руки с свечи, словно хотел согреть их. Пальцы у него заметно дрожали.

— Этот чудак на букву «М» сразу выхватил пистолет и начал шмалять без предупреждения и разговоров.

Василиса невольно стиснула край покрывала.

— Ты про это ничего не рассказывал. Почему?

— Не успел. — Мирский коротко, безрадостно улыбнулся. — К счастью для меня, я оказался ловчее. Или злее. Не знаю, что точнее.

Даниил поднял на неё глаза.

— Так вот, когда я ему врезал, он крикнул: «Шайсе».

Слово прозвучало в комнате чужеродно, резко, будто лезвием полоснули по ткани тишины.

— Значит, немец? — тихо спросила Василиса.

— И не просто немец, а та самая крупная рыба, которую этот английский барбос мечтал приобрести живым и неповреждённым. Из личного садка кайзера, не иначе. Но вместо породистого шпиона в сетях оказался я. — Он театрально развёл руками, — Наш британский «кузен» прекрасно знал, кто скрывается под фамилией мичмана Графа, встречал его, но не сложилось… Кстати, с торпедированием транспорта тоже история мутная… Он потерял время на стандартную процедуру — имена в списках спасённых, время на поиски, обстоятельства… Моя травма и легендарная частичная потеря памяти идеально легли на все эти форс-мажорные обстоятельства, поэтому меня пока ещё и не разоблачили.

— Прелестно, — пробормотала Василиса, нервно потирая запястья. — Ты убиваешь дракона и, по законам жанра, сам становишься им. Кажется, у Шварца была такая пьеса.

— Не знаю, не читал, — хмыкнул Даниил.

Василиса медленно перевела дыхание, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Хорошо. А я? Каким ветром меня занесло в эту великолепную шпионскую пьесу?

На этот раз Даниил посмотрел на неё с неприкрытым сожалением. Так смотрят на приговорённого, который ещё надеется на помилование.

— С тобой всё прозаичнее. И, признаться, куда гаже.

— Обожаю оптимистичные вступления, — горько отозвалась она.

— Хозяин этого гнезда, некто Джепар, он же — дутый полковник Земгора, знал настоящую княжну. Не водил дружбу, но видел достаточно, чтобы опознать подделку. Он находился на том самом госпитальном судне, которое ты так отчаянно защищала. После твоего «героизма» ты стала местной «звездой» со своим фан-клубом, а Северский, в своем неуёмном желании выхлопотать тебе лучший уход, рассказал этому фальшивому полковнику, что ты — та самая Васильчикова. Понимаешь? Он сам подвёл софит к твоему лицу.

Василиса опустила взгляд. Тонкие пальцы сжались, ногти солью впились в ткань покрывала.

— Значит, моя легенда рассыпалась в прах… Но при чём здесь шпионаж? Может быть я всего лишь женщина, заблудившаяся в чужой биографии.

— Твой шпионаж пришит суровыми нитками ко мне, Лисси! — Даниил подался вперёд, понизив голос до свистящего шепота. — Как только, чтобы не оставлять тебя с ними, я объявил своей невестой и соратницей, в профессионально деформированных мозгах этого Хью пазл сложился в идеальную картину. Немецкий диверсант Граф подменяет погибшую княжну своей любовницей, чтобы втереться в доверие к штабным сухарям в Севастополе. Он даже переспросил, имеешь ли ты отношение к Фройляйн Доктор, представления не имею, кто эта такая…(**)

— И какова цель всей этой суеты?

— Их две. Лаборатория профессора Филиппова и та, о который ты мне прожужжала все уши.

— «Императрица Мария»? — выдохнула Василиса.

— Она самая. Линейный корабль, гордость флота.

— А англичанин… Если он выдаст нас контрразведке? — голос её упал до едва слышного шелеста.

— Ты недооцениваешь глубину их цинизма. Британский лев тоже не прочь подрезать крылья русскому орлу на Черном море. В этом вопросе их интересы с Берлином сошлись, как шестеренки в часах. Британия и Германия на территории Севастополя не воюют, точнее воюют, но только не друг с другом.

— Господи, но зачем англичанам топить русский линкор? Мы же союзники!(***)

— Лисси, не будь наивной, не душни! — Мирский поморщился, как от зубной боли. — Кто их, политических стервятников, разберёт? Англия всегда играет только за Англию. Это из того дерьма, что этот «перец» на меня вывалил.

— А с чего вдруг такая откровенность? Почему он неожиданно исповедался тебе?

Мирский расплылся в хищной, самодовольной улыбке, в которой не было ни капли веселья.

— Угадай.

— Снова прикрылся амнезией?

— Фу, как грубо. Кому нужен союзник без памяти? От такого проще избавиться. Нет, я играл ва-банк, пользуясь его заинтересованностью во мне.

— И как же?

— Весь наш разговор я выстроил как встречную проверку. Я заставил его доказывать, что он тот, за кого себя выдает, а не подосланный провокатор. Навязал ему свой темпоритм, строго по системе Станиславского. Заставил оправдываться. У него цейтнот, ему позарез нужно содержимое трюмов затонувшего транспорта, а я, по счастливой случайности, оказался «первоклассным водолазом».

— Ты? Водолаз? — она недоверчиво вскинула брови.

— Настоящий Граф — да, а я — дайвер, — вздохнул Даниил. — Но на базе ВМФ я с изолирующими аппаратами тренировался, матчасть знаю. Справлюсь.

— Дэн… У меня чувство, что нас затягивает в трясину. И чем сильнее мы трепыхаемся, тем быстрее над головой сомкнётся тина.

— Лисси, — он мягко коснулся её руки, но взгляд оставался тревожным. — Проблемы решаем по по мере поступления. Наша первая задача — вырваться из этого серпентария живыми. Тут ведь ещё Джепар что-то задумал. Во всяком случае тебя он отпускать не намерен.

— Это ещё почему? — Василиса вскинулась, в её глазах вспыхнул протест.

— Понравилась, — Даниил пожал плечами, хотя в глубине зрачков плеснулась тёмная злоба. — У него тут целый гарем, и в тебе он видит жемчужину своей коллекции. Кстати, — он вдруг сменил тон на издевательски-бытовой, — ты натуральная блондинка или это всё химия?

— Да пошёл ты! — вспыхнула она, выдергивая руку.

— Значит, крашеная. Я так и думал. В нашей драме даже цвет волос — и тот фальшивый.

— Василиса фыркнула и отвернулась к стенке

— Лисси, не сердись! — Мирский тронул её за плечо, — ну дурак, ну ляпнул… Да это всё от нервов, от дум дурацких, как нам теперь быть и что делать… Вот сидел тут рядом с тобой, слушал твоё сопение и думал — вот здорово было бы, чтобы раз — и мы уже дома, в 21 м веке, и никаких тебе английских шпионов, обхаживающих своих германских врагов, чтобы нагадить русским союзникам, никаких любвеобильных джигитов, разжиревших на военных заказах и считающих себя хозяевами всей России…

Василиса не обернулась, но так вздохнула, что стало понятно — такие же мысли приходили и в её голову. Однако вслух сказала другое:

— Ты сейчас, Дэн, практически идеально описал все наши беды XXI века. Никуда они не делись, какими были 100 лет назад, такими и остались. Англичанка гадит, джигиты наживаются и глумятся, чиновники воруют и сливают. Всё, как всегда… Колесо Сансары… А насчёт вернуться… Интересно, эта квантовая железяка, закинувшая нас в прошлое, осталась цела? А если да, возможен ли обратный процесс? Как? На каких условиях?

— И спросить не у кого…

— Не у кого… Впрочем я уверена, что там, в будущем, если, конечно, они поняли, что произошло, сейчас озабочены тем же вопросом…

— Верно, — тихо сказал Мирский. — Если поняли. Если вообще смогли хоть что-то понять.

Он убрал руку с её плеча, но не отстранился, просто сел рядом, тяжело и устало, будто весь этот разговор вытягивал из него последние силы.

Она чуть заметно усмехнулась, и эта слабая усмешка будто сняла часть тяжести между ними.

— И всё-таки, — сказала Василиса, — если квантовая штука жива… если она не сгорела при пожаре… значит, шанс есть.

— Шанс, — повторил Мирский, словно пробуя слово на вкус. — Вот только какой именно? Мы же не выбирали, куда нас закинет, значит есть шанс, что и врнёт куда-нибудь не туда… Или не тогда…

— А ты бы куда хотел? — спросила она негромко.

Он не ответил сразу. За окном что-то глухо ухнуло — то ли ветер, то ли ночная птица, и от этого в комнате стало совсем неуютно.

— Домой, Лисси, — сказал он наконец. — Просто домой, лишь бы там было настоящее утро, кофе, шум мегаполиса за стеной и ничего не надо бояться.

Василиса опустила глаза.

— Значит, договорились, — сказал она. — Сначала выжить. Выкрутиться, а потом уже искать, как вернуться и надеяться, что эту же проблему решают сейчас те, кто остался в Севастополе XXI века.

* * *

(*) Историки давно и усердно обсуждают возможность сотрудничества британской и германской спецслужб, и чаще всего в этом контексте с немецкой стороны называют Ганса Оберлиндобера. Он был одним из ближайших и наиболее доверенных сотрудников Вальтера Николаи — руководителя немецкой военной разведки (отдел IIIb) в годы Первой мировой войны. Оберлиндобер занимался политико-психологическими операциями и установлением неформальных контактов. Есть свидетельства, что он пытался зондировать почву для тайных контактов с британцами через нейтральные страны, используя свои связи в аристократических и деловых кругах.

Другие подчинённые Николаи в основном были сосредоточены на классической агентурной работе: сборе разведданных, диверсиях, контрразведке. А вот Оберлиндобер выделялся тем, что брался за более тонкие, политико-психологические задачи, где требовалась гибкость и умение работать с неформальными каналами.

Из британской стороны чаще всего в этом контексте упоминают адмирала Уильяма Реджинальда Холла (William Reginald Hall, прозвище «Blinker»). Он возглавлял Naval Intelligence Division (NID) — разведывательное подразделение Адмиралтейства, а при нём работала знаменитая «Комната 40» (Room 40), занимавшаяся криптоанализом. Холл не вел переговоров в классическом смысле, но именно он выстраивал сеть для сбора разведданных, в том числе через сложные и рискованные каналы.

(**) Фройляйн доктор / Эльсбет Шрагмюллер (Elsbeth Schragmüller) Одна из ключевых фигур Abteilung III. С 1915 года, по поручению Николаи, руководила разведывательным отделом в Антверпене. В её обязанности входила работа с ценными агентами.

(***) 22 декабря 1916 года (4 января 1917 по новому стилю) подорвался и затонул броненосец «Пересвет», которому английские союзники проложили маршрут аккурат через германские минные поля.

* * *

Из будущего в 1977-й, чтобы стать музыкантом. Новинка от А. Яманова о попаданце в СССР. Скучно не будет. Музыка, душевность, молодость и лучшая эпоха нашей страны. https://author.today/work/600991