В этот момент мир для Даниила будто раздвоился. На периферии сознания застыл запах крови и пота, а в центре, словно проявившийся на негативе, стоял призрак — тот которого он встретил в съёмочном павильоне 21 века, а потом подслушал-подсмотрел уже здесь — в 1916 м — в Главном дворце командира. Голос англичанина, прозвучавший среди крымского зноя, показался Мирскому ледяным острием, коснувшимся самого незащищенного места — тайны его появления и пребывания в этом времени.

— О, мистер, это было… впечатляюще! — произнес гость на русском, чеканя слова с тяжелым, породистым акцентом. Он медленно двинулся вперед, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а холодная оценка знатока. — Ваша работа саблей… Это не просто выучка, это настоящий артистизм смерти.

Мирский слушал его и и даже вроде улыбался, а голове набатом билась мысль: «Он, скорее всего, всё же видел меня там, в штабе. Он, может быть, видел меня на вокзале. И он же видел меня в будущем… Или это не он? Кто он, чёрт возьми⁉»

Англичанин, тем временем, перевёл тяжелый взгляд на хозяина дома, который всё еще возвышался в седле. — Довольно этого балагана! — приказал он тоном человека, привыкшего помыкать министрами. — Уберите своих людей. Сейчас же.

Реакция гордого хозяина поразила Даниила. Куда делись спесь и ледяное презрение? Тот, кто мгновение назад готов был растоптать незваных гостей копытами, теперь склонил голову в почти подобострастном поклоне. Короткие, резкие команды на татарском прорезали тишину двора. Слуги, возникшие бесшумно и стремительно, словно тени, подхватили раненых и также быстро скрылись. Двор опустел молниеносно, как будто никого и ничего здесь не было и только пятна крови на расписной наземной плитке не давали подумать, что всё произошедшее только почудилось.

Даниил, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя сердце его колотилось о ребра, как пойманная птица, медленно убрал саблю в ножны. Металл звякнул, ставя точку в этом раунде.

— Ахиллес, спрячь пушку, — не оборачиваясь, бросил он соратнику.

Англичанин подошёл ещё ближе. Его облик — безупречный, несмотря на дорожную пыль, — диссонировал с диким пейзажем и был из тех, что сразу выдаёт человека, у которого и «пиджак с иголочки», а характер не по погоде. Даже дорожная пыль, осевшая на плечах, не могла нарушить эту почти театральную собранность: он стоял, будто сошёл со страниц старого романа, где «по одёжке встречают, по уму провожают», а потому каждая складка на его твидовом костюме, каждая линия шляпы и каждая безукоризненно подобранная деталь работали на один образ — человека, привыкшего держать марку даже посреди нецивилизованной стихии. В нём было что-то от пословицы «держит себя в руках», только здесь это относилось не к жесту, а к самой манере существования: сдержанной, уверенной, почти непробиваемой. Он напоминал английский чайный сервиз, случайно поставленный на походный стол: вещи вокруг — суровы и грубы, а он — точен, гладок, выверен, словно подтверждает старую истину, что «и на камне можно цветок вырастить», если присутствует соответствующая школа и достаточное количество денежных знаков.

— Позвольте представиться. Хью Ричард Стэнхоуп, — произнес он церемонно. — частный коммерсант и фотограф из Севастополя, ищу удачные ракурсы… и интересных людей. С кем имею честь?

Даниил помедлил. Имя, которое прозвучало, выглядело слишком громко для обычного бизнесмена. Впрочем в его необычности Мирский убедился еще во Дворце главного командира в Севастополе.

— Мичман Граф, — сухо ответил он, стараясь максимально упростить свою легенду.

Стэнхоуп удивленно приподнял брови и в его глазах блеснуло нечто, похожее на триумф охотника, обнаружившего добычу в самом неожиданном месте.

— Граф? — переспросил он, и в его голосе проскользнула нотка уважения. — Признаться, мистер Граф… я никак не ожидал встретить вас именно здесь.

А мы знакомы? — спросил Мирский по-английски, словно проверяя ногой тонкий лёд. Он произнёс эти слова медленно, будто пробуя каждую фонему на вкус.

Англичанин на миг отступил, будто сама интонация Мирского, сухая и ровная, заставила его как-то по-новому взглянуть на собеседника. Лицо его преобразилось с почти театральной быстротой: брови ещё Больше приподнялись, уголки губ дрогнули в восторженной улыбке, а в голосе, когда он заговорил снова, появилась та подчеркнутая, благожелательная певучесть, которой так часто прикрывают внезапную настороженность.

— О, сэр, прошу простить мою оплошность! — воскликнул он с истинно английской обходительностью, так выверенной и безупречной, что от нее становилось еще тревожнее. — Я и не предполагал встретить в этой глуши человека, столь свободно владеющего языком Шекспира. Какая приятная неожиданность! Какой редкий случай! Ваша речь превосходна, право, превосходна….

Он чуть склонил голову, словно перед ним стоял не провинциальный мичман, а старый знакомый, чье появление надлежало встретить с восторженным почтением. В этих похвалах было слишком много тщательно отмеренного изумления, слишком много любезности, натянутой до звона, и Мирский почувствовал, как под ней шевелится цепкая, оценивающая личина, привычная мимикрировать, торопливо примеряющееся к заранее приготовленной роли из длинного списка разученных.

Англичанин улыбался все шире, уже почти с облегчением, будто редкий ответ на его вопрос не просто обрадовал его, а помог решить какую-то внутреннюю дилемму. Он заговорил быстрее, сбиваясь на мелкие, рассыпанные в воздухе восклицания:

— Прекрасно, просто прекрасно! Наконец-то можно говорить без переводчика, без лишней суеты, без этого ужасного смешения жестов и недопонимания. В таких местах это почти чудо, не правда ли? Настоящее спасение для ума… и для дела.

При этом он продолжал смотреть на Мирского с тем самым пристальным, почти неулыбчивым вниманием, которое не портило ни один комплимент, а, напротив, создавало напряжённую атмосферу двойного и даже тройного дна в диалоге.

— Я спросил… — начала было Мирский, но был мгновенное и совсем не по-джентльменски перебит представителем Туманного Альбиона:

— Да-да, конечно я знаю Джепара! — торопливо затарахтел англичанин, — ещё с учёбы в Оксфорде, мы его тогда звали Джеки…

Краем глаза Мирский увидел, как при последних словах хозяин дома, до этого изображавший соляной столб, криво улыбнулся своей зловещей улыбкой.

— И вот представляете, Граф, — англичанин доверительно взял Даниила под руку, совсем как тогда, в съёмочном павильоне в 2023 году, во время презентации фильма «Последний рыцарь империи», — Джеки мне сообщает, что к нему буквально на голову свалилась фальшивая княжна Васильчикова, представляете? Он вынужден был дать ей наркоз, чтобы украсть из госпитального судна и потом ещё несколько раз поил этим жутким пойлом из морфия и барбитуратов, так что теперь они теперь не могут её разбудить… Вот и послали за мной…

— А вы ещё и доктор?

— Каждый англичанин в дороге — немного доктор — отшутился Хью

— А с чего вы взяли, что она фальшивая? — этот вопрос сорвался с губ Мирского прежде, чем он успел подумать, стоит ли его задавать.

— О! Это очень просто! — англичанин словно ждал этот вопрос, — Дело в том, что Джепар лично знал молодую княжну, когда она ещё только поступала на службу в Красный крест — он, с нашей помощью, конечно, входит в неформальный клуб меценатов всего Юга России. Он имел с ней беседу и даже имел честь устроить на в тот злополучный корабль без необходимых документов… Так вот эта девочка никак не похожа на княжну…

Хью замер, на мгновение даже затаил дыхание. В его глазах вспыхнул тот недобрый, алчный блеск, который бывает у золотоискателя, нащупавшего в речном иле край самородка.

— Подождите, Граф, — сказал он голосом Архимеда, нашедшего формулу обёема массы тела, — а вы, получается, знаете эту девицу?

Мирский почувствовал, как воздух вокруг него густеет, превращаясь в вязкую смолу. Вася разоблачена и надо срочно что-то придумать и как-то объяснить её вынужденное самозванство. В голове перепутанными обрывками второсортной пьесы, зашелестели прочитанные когда-то сценарии. Но ни одна драма, ни один дешевый боевик не предлагали готовой съедобной легенды.

Внутри артиста, в ледяных глубинах прагматичного и циничного мажорного разума, немедленно родился проект решения, предлагающего пожать плечами, отречься, заявить об ошибке, захлопнуть дверь и уйти, не оглядываясь, оставляя эту несносную девчонку наедине с её проблемами. Это был самый простой и безопасный вариант.

Но вторая мысль — дикая, неуправляемая, горячая — решительно восставала против железной логики рентабельного антикризисного плана.

Василиса лежала там, на втором этаже, беспомощная и не имеющая ни единой возможности постоять за себя, пришпиленная к кровати, как бабочка в коллекции энтомолога. Хью и этот его подельник уже простерли над ней свои когти, смакуя триумф разоблачения и имея какие-то свои, непонятные цели, которые Даниилу представлялись почему-то зловещими.

«Пан или пропал», — пронеслось в сознании Мирского. Он сделал шаг, словно выходя на сцену под лучи софитов, нависая над англичанином и чувствуя себя игроком, ставящим на кон весь банк, но имея на руках жалкую шестёрку, которую сейчас, на глазах у всех, необходимо превратить в козырного туза.

— Да, я её знаю, — голос Мирского слегка дрогнул, но он тут же взял его в тиски, придавая нужную окраску твёрдости, разбавленной смущением. Он запнулся, и эта пауза, полная фальшивой робости, стала его лучшей актерской находкой. — И она… она, видите ли, Хью… что-то вроде моей невесты.

Слова упали в уши англичанина, как камни в глубокий колодец, и эхо от них еще какое-то время гуляло в его глазах, перекраивая реальность по новым лекалам. Лицо Хью вытянулось, а тонкий лед под ногами Мирского, как ему показалось, затрещал ещё громче.

— Она ваша невеста или всё-таки что-то вроде? — произнёс заговорщицки англичанин, уставившись в глаза Даниила, словно пытаясь по радужке считать его мысли.

— Что-то вроде, — вздохнул Дэн, понимая, — влюблённого Отелло он точно сейчас не сыграет.

Неожиданно для артиста, Хью облегченно выдохнул, снял свой котелок и вытер платком испарину

— Я так и подумал, — удовлетворённо кивнул он, — надо сказать, я был уверен, что вы появитесь не один и ломал голову, думая, кто и как вас будет прикрывать… Но этот ход с княжной… Браво! Мне говорили о вас, как о профессионале высшего класса, но даже я впечатлён такой тонкой и выверенной стратегией. Определённо браво!

Мирский понял, что уже вообще ничего не понимает. Он почувствовал себя актером, который по ошибке выбежал на сцену посреди третьего акта чужой пьесы, загримированный совершенно под другую роль и с другими репликами.

Диалог стал похож на блуждание в лабиринте, где каждое его спонтанное движение истолковывалось как гениальный маневр некоего неведомого гроссмейстера. Даниил лихорадочно пытался нащупать нить этой невидимой игры. Профессионал? Стратегия? Прикрытие? Господи! Да за кого он меня принимает⁈

И вдруг память Мирского приоткрыла свои закрома и перед глазами всплыла картина его переноса в это время: он вспомнил человека в морском мундире, стоящего на коленях перед внушительным сейфом и ковыряющего замок. Механизм не поддавался, человек что-то раздражённо бубнил, а над его головой, а в иллюминаторе, до горизонта простирались беспокойные морские волны. Потом была драка за жизнь с этим сумасшедшим, когда он ударил ногой по его руке, и тот зарычал неожиданное и резкое: «Шайсе!». Так может его, Дэна, этот лимонник принимает за того драчуна, что остался навсегда на тонущем транспорте?

Однако, если этот «Шайсе» — немец, то почему засранец Хью смотрит на него с таким почти восторженным уважением? Почему говорит о его прикрытии так буднично, словно они оба давно стояли по одну сторону невидимой линии фронта? Англичане ведь должны были видеть в таких, как он, прежде всего врага. А этот — будто вручал ему невидимый орден за точность хода, которого он и не совершал.

Даниил заставил себя не отвести взгляда. Лицо его оставалось неподвижным, но внутри всё ходило ходуном, как палуба в шторм. Вопросы теснились, цеплялись друг за друга, мешали дышать. Шум волн, бивших в борт его памяти, смешивался с гулом в ушах. «Шайсе» — это слово занозой засело в памяти. Ни один русский мичман, даже в запале драки, не выкрикнул бы немецкое ругательство. Если я и вправду занял чужое место, то чьё? Утопленника? Шпиона? Агента кайзера? Или агента Британии под прикрытием агента Германии? Господи! Дай мне силы не сойти с ума прямо здесь, посреди Крымских гор и Первой мировой войны!

Галопирующие мысли неслись табуном в голове Мирского в то время, как британец с глазами стального цвета, смотрел на него с каким-то восторженным любопытством. Он изучал Даниила, словно редкий экспонат, а не врага. Или может ему плевать на подданоство, если человек умеет драться? Лабиринт закольцевался. Артисту стало страшно уже не от угрозы разоблачения, а от того, что он оказался втянут в игру, правила которой не знал и про расклады в которой даже не догадывался.

— Вы можете мне сказать, что моя помощница делает здесь? — спросил Мирский, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — и почему она в таком состоянии?

— Разумеется, — легко откликнулся англичанин. — И, если быть точным, в весьма прискорбном состоянии. Мой… гм… любезный Джепар уверял, что всё под контролем. Но, как я понимаю, у восточных людей контроль нередко означает лишь то, что проблема еще не успела окончательно вылезти наружу.

Джепар, все так же изображая немоту и каменную невозмутимость, резко повернул голову. На мгновение его взгляд скользнул по Мирскому — быстрый, колючий, полный скрытой злобы, как у зверя, которого загнали в угол, но который еще не решил, кого рвать первым.

Англичанин, будто не замечая этой немой сцены, продолжал:

— Я должен увидеть ее немедленно, чтобы осмотреть и оказать помощь. Ну а вы, мичман Граф, если не ошибаюсь, её уже осмотрели. Полагаю, вы не случайно оказались здесь в тот самый миг, когда обстановка стала… затруднительной.

Он произнес это почти вежливо, но в слове «случайно» прятался вопрос. Мирский вдруг понял, что англичанин не просто болтает. Он прощупывает. Взвешивает. Сравнивает. И, возможно, уже давно знает о нем больше, чем следовало бы знать постороннему человеку.

— Вы ошибаетесь, — сказал Мирский.

— Возможно, — невозмутимо отозвался англичанин. — Но редко.

* * *

«Покров над Троицей» https://author.today/work/218929

На всём пространстве перед Троицким монастырем, от разрушенной мельницы до лукового поля, резались, рубились конные и пешие, сжав зубы, почувствовав близость военной удачи, не желая уступать ни пяди и твёрдо намереваясь закопать супротивника в осеннюю землю либо лечь в неё самим. Монастырская артиллерия пристрелялась и уверенно гвоздила фунтовыми ядрами новые подходящие резервы Сапеги, отгоняя их от баталии и не давая переломить исход битвы.

Под сабельным ударом раскроился добротный панцирь полковника Лисовского, калёная стрела вонзилась ему в обе щеки навылет и выбила зубы. У поляков были захвачены в плен три ротмистра, у русских — четыре сотника. Долгоруков лишился коня, но остался жив. Выбывших из строя офицеров рангом ниже никто не считал. Все ждали, каким будет последний козырь в противоборстве, и он оказался совершенно неожиданным.

Земля в месте второго подкопа поднялась, и оттуда, словно из преисподней, вырвались языки пламени и густой пороховой дым. Комья грязи взлетели, как потревоженные птицы из гнезда, и долго падали на вытоптанное поле. Это Никон Шилов и Пётр Солота, исчерпав возможности сопротивления в подземелье, взорвали подкоп, погибнув вместе с наседавшими на них литвинами.

Удар пришелся на центр построения лисовчиков, часть из которых попадала, провалившись в рукотворную яму. Выжившие второй раз за день пустились наутёк, устрашившись разверзшейся перед ними бездны. Жертвенностью и мужеством обычных крестьян, ничего не смыслящих в военной тактике, дело было сделано. Враг надломился.

Не столько силы, сколько вера в свою удачу покинула поляков, и участники баталии начали поспешно откатываться, отступать в сторону укрепленного гетманского лагеря.

Печатное издание книги — на Озоне https://ozon.ru/t/AsYQY51

На ВБ: https://www.wildberries.ru/catalog/933109448/detail.aspx?size=1407286092

Заказы на книгу с автографом автора принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU