В Бахчисарае стояла такая жара, что даже камни казались только что выкинутыми из чрева вулкана. Над черепичными крышами, над садами с пыльной листвой, над глухими стенами богатых домов висела неподвижная, сухая тишина. Полдень здесь царствовал лениво, жестоко и совсем не по-восточному неподкупно. Солнце, как древний хан, сидело высоко и молча, и от одного его взгляда сохли колодцы, тяжелели веки, а мысли у людей делались медленны, как караваны на выжженной дороге. Воздух не колыхался; он словно остекленел, и в этой прозрачной неподвижности каждый звук казался кощунством. Даже цикады, эти неутомимые певчие зноя, умолкли, будто вспомнили тютчевское: «Silentium!»

Бектемир шёл впереди, уверенно и бесшумно, за ним — его родственник, который даже не представился. Они удивительным образом гармонировали с окружающей средой. Зной, дремота, старый миндаль, уронивший несколько сухих листьев на раскаленную плиту, терпкий запах пыли, нагретой извести и переспевших плодов идеально сочетались с их загорелыми точёными лицами и просторной национальной одеждой, как раз предназначенной для существования в таких суровых условиях.

Даниил, наоборот, в этой местности ощущал себя чужеродным и неуместным, как турист, закинутый из пятизвездочного отеля в пролетарские трущобы. В этой белой, слепящей тишине, в одуряющем зное, ему начинало чудиться, будто сам средневековый город с любопытством глядит на него из-под полуопущенных век. Не враждебно, не ласково — с древним спокойствием и даже с каким-то интересом, как смотрит человек на диковинную букашку, севшую к нему на одежду.

Он скосил глаза назад, где, держась чуть в стороне, в тени деревьев, шёл сопровождающий его Ахиллес, настороженный и немногословный и Мирскому показалось, что старый моряк чувствует то же, что и он сам.

Искомый дом открылся не сразу: сначала показался высокий глухой забор, сложенный из светлого камня, потом — ворота, тяжёлые, двухстворчатые, обитые тёмным железом с узорными накладками. Над створками, в глубокой нише, были вырезаны переплетающиеся восточные орнаменты: тонкие листья, звезды, виноградные гроздья и геометрические фигуры, будто кто-то вырезал в камне не просто украшение, а знак богатства и древнего достоинства хозяина. Стены дома, светлые, почти золотистые в солнечном свете, гладкие внизу и щедро отделанные резьбой выше, венчались эркерами и балконами, где узкие окна прятались под ажурными решетками. Высокая крыша, крутая и многослойная, была покрыта темной черепицей; ее изломанные линии придавали особняку истинно восточную, почти сказочную, властность. Под карнизами тянулись деревянные резные пояса, тени от которых лежали на стенах тонкими полосами, словно древние письмена.

Мирский уже дёрнулся к парадному входу, но Бектемир свернул в узкий проход сбоку, через сад, где росли гранатовые деревья, и вывел к укромному проходу на заднем дворе. Калитка была низкая, неприметная, потемневшая от времени, почти сливавшаяся с каменной оградой. Рядом теснились бочки, деревянные ящики и старый колодец, над которым висело колесо с потускневшей цепью. Здесь, в тени, воздух был немного свежее, тише, и только издалека доносился глухой шум улицы.

Они миновали задний двор стараясь не попасться на глаза охране, лениво спасавшейся от жары под навесом. Двое сторожей беспечно почивали в тени, развалившись так, словно не дом стерегли, а отдыхали в загородном санатории. На них были выцветшие, но еще крепкие солдатские гимнастёрки, расстегнутые у ворота, широкие пояса, в которых поблескивали металлические пряжки. На головах — фуражки с помятыми тульями, сдвинутые назад, чтобы хоть немного облегчить зной. Один, с короткими усами и красным от солнца лицом, держал на коленях короткий кавалерийский карабин; второй, более молодой, опирался на берданку, положив рядом патронташ. У обоих на ремнях висели кожаные подсумки, а у старшего из-под полы выглядывала кобура с револьвером. Они почти не разговаривали, только лениво переглядывались и отгоняли рукавами мух, цеплявшихся к потным вискам.

Бектемир и его родственник провели гостей в дом бесшумно, и даже тяжелые шаги Ахиллеса как будто растворились в сухом воздухе двора. Даниил, проходя мимо охраны, успел заметить, как один из караульных зевнул во весь рот, не поднимая головы, и в этот миг Мирский особенно ясно понял: стоило лишь сделать один неверный шаг, чтобы из этой восточной, безмятежности перейти совсем в другую историю — куда более брутальную и шумную.

Внутри дома прохлада была почти осязаемой, тяжело пахнущей пылью, розовым маслом и старым деревом. Родственник Бектемира вел их по узким коридорам, где под ногами не было ковров, лишь голые доски, впитывавшие звуки их поступи. Свет пробивался сквозь высокие щели в ставнях, ложась на пол ровными золотыми полосами, в которых медленно кружились пылинки. Даниил чувствовал, как за его спиной тяжело дышит Ахиллес, чье присутствие в этих камерных, изящных стенах казалось неуместным, подобно куску грубого железа в бархатной шкатулке.

Они остановились перед тяжелой дверью, украшенной резьбой, которая изображала затейливые переплетения виноградных лоз. Бектемир на мгновение замер, прислушиваясь к тому, что происходило по ту сторону. За дверью слышался тихий, монотонный девичий голос, читавший что-то на французском языке, и звон посуды, едва уловимый. Бектемир обернулся к Даниилу и коротко кивнул «Пришли!».

Мирский набрал в грудь побольше воздуха, дёрнул на себя дверь и вошёл в помещение, как входят разогревшись на пляже в холодную воду — решительно, но с готовностью в любую минуту выпрыгнуть обратно.

Помещение за дверью встретило его полумраком и приторным запахом лекарств, перемешанным с тонким ароматом жасмина. Это была узкая, вытянутая комната с высоким расписным потолком, на котором белила давно потемнели от времени и копоти. Высокое окно с узкими переплётами смотрело во двор. Свет, пробиваясь сквозь мутноватые стёкла, ложился на пол неровными прямоугольниками. У стены темнел комод благородного красного дерева, рядом — столик с кружевной салфеткой, на котором присутствовали следы недавнего чаепития. У дальней стены стояла кровать с высоким изголовьем и белоснежным покрывалом. На ней, почти потерявшись среди подушек, лежала Василиса.

Она не пошевелилась, когда он вошёл, и это заставило Данила напрячься. Лицо её было бледным, почти прозрачным в этом холодном свете, ресницы — неподвижны. Спит? Или… Эта мысль кольнула остро, но он осадил себя сразу, на давая хода панике — в таком случае тут был бы священник, а не медики.

Возле Василисы замерли две фигуры в белых передниках. Одна, миниатюрная совсем юная блондинка, склонившись над книгой в кожаном переплете, увидела Мирского и застыла с открытым ртом. Вторую — чернявую, с резкими восточными чертами лица — Даниил узнал мгновенно. Это была та самая медсестра из Морского госпиталя, которая когда-то привлекла его кобелиное внимание. В руках она держала поднос, на котором при появлении Дэна звякнул об крошечные, почти игрушечные пиалки фарфоровый чайник с длинным изогнутым носиком.

Обе сестры милосердия вздрогнули, переглянулись, но быстро взяли себя в руки. Чернявая, та самая, из Морского госпиталя, первой узнала его, и в её взгляде мелькнуло короткое, почти виноватое изумление. Стоя у столика, она замерла с подносом в руках, будто не понимала, что делать дальше: заниматься своими делами, кричать, бежать, звать на помощь или просто взять паузу для оценки степени опасности.

Даниил стоял на пороге, не торопясь входить дальше, чтобы не спугнуть хрупкую тишину.

Он мягко поднял руку и приложил палец к губам. Затем улыбнулся — той самой безотказной улыбкой, которой обычно удавалось обезоружить даже самых упрямых и настороженных дам. Белоснежные зубы, за цвет и форму которых он отдал стоимость автомобиля, чуть прищуренные глаза, ямочки на щеках — всё это сработало идеально. Напряжение в комнате ослабло. Блондинка с книгой перевела дыхание и осторожно опустила том на колени, а брюнетка даже попыталась улыбнуться в ответ, хотя тревога с её лица всё ещё не ушла.

— Тише, — шепнул Дэн, делая шаг внутрь. — Я не хотел вас пугать.

— Мы и не пугались, — так же шёпотом возразила одна из сестёр, но дрогнувший голос выдал её с головой.

Даниил бросил быстрый взгляд на Василису. На виске у неё поблёскивала тонкая влажная прядь волос, губы были чуть приоткрыты, и от этого она казалась ещё более беззащитной.

— Что с ней? — спросил он одними губами.

Брюнетка обменялась быстрым взглядом с подругой.

— Мы сами до конца не поняли, — ответила она. — Она должны была уже давно отойти от наркоза… Думали, что придёт в себя через ещё пару часов назад, но она не просыпается.

— Наркоз? — переспросил Даниил, удивленно приподняв бровь, — зачем наркоз?

— Вам лучше спросить об этом у его превосходительства. — пояснила блондинка, опустив глаза и смутившись.

Даниил кивнул, пытаясь просчитать варианты дальнейших действий. «Ну вот, Жорж! — с раздражением подумал он, — я всё разведал и что теперь? Кивнуть, развернуться и уйти?»

— Кто вы и что здесь делаете? — окончательно придя в себе, требовательно спросила чернявка

— Вы столько раз держали в руках мою медицинскую карту, — усмехнулся Дэн, — что наверняка её запомнили, а вопрос: «Что я здесь делаю?» — обоюдоострый, ибо я единственный близкий человек для Лисси, — он кивнул в сторону Стрешневой, — и поэтому могу встречно поинтересоваться — что она и что вы тут делаете, сударыни?

В комнату протиснулся Ахиллес с Бектемиром и почему-то сразу стало тесно.

— Хозяин неожиданно вернулся! — прошептал на ухо Мирскому татарин.

Ахиллес дёрнул подбородком в сторону бокового выхода.

— Уходим, крестник. Тихо и быстро.

Даниил не сдвинулся с места. Он снова посмотрел на Василису — на её бледное лицо, на неподвижные ресницы, на эту пугающую, неестественную слабость и в этот момент что-то внутри него окончательно щёлкнуло и он понял, что просто не имеет права оставить её одну в таком состоянии.

Нет. Не сейчас. Не так.

Он резко развернулся и, игнорируя тревожный взгляды, двинулся на выход, быстро и решительно.

— Мичман! — коротко и официально окликнул его Ахиллес, но Мирский уже не слушал.

Длинный узкий коридор ударил по ушам глухой тишиной, в которой эхом отдавались звуки его шагов. Он пробежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени и сразу увидел перед собой парадный вход. Огромные створки были распахнуты настежь, с улицы уже тянуло полуденным жаром.

Он выскочил на крыльцо как раз в тот миг, когда тяжёлые ворота в усадьбу начали медленно расходиться в стороны.

Верхом на ладном гнедом скакуне во двор въезжал хозяин дома. Никто не показывал на него пальцем, но это было видно по целой гамме мелочей, выделяющих его среди гостей и челяди. Он сидел в седле прямо и привычно, без натуги, со спокойной уверенностью бывалого наездника. Лицо его было худощавым, с заметно очерченными скулами и прямым, чуть резким носом; лоб — высокий, открытый, а взгляд тёмных глаз — внимательный и собранный, какой бывает у людей, привыкших обращать внимание на мелочи.

Под густыми, почти чёрными бровями взгляд казался особенно строгим. В чертах лица наездника читалась сухая, спокойная властность, приобретаемая от долгой привычки повелевать, а не подчиняться. Кожа его была смуглой, тронутой годами и солнцем, и в этом загаре ощущалась привычка к солнцу, ветру и частым разъездам. Одним словом всё во внешности всадника располагало к себе, кроме его улыбки. Проскальзывая изредка по его губам, она оставляла такое же впечатление, которое оставляет таракан, внезапно пробегающий по добротно сделанному портрету в дорогой рамке.

Хозяин увидел Даниила и резко осадил коня так, что тот даже попятился.

— А это ещё кто такой? — произнёс он с холодным раздражением. — Я не ждал вас в гости, сударь.

— Услышав эти слова, сторожа, только что проснувшиеся, еще осоловелые, оказавшиеся за спиной Мирского и глядящие на него, как на призрака, собрались и решительно двинулись к нему, не замечая, как уже за их спинами возникла кряжистая фигура Ахиллеса.

Даниил не отвёл взгляд, наоборот, постарался вложить в него всю свою решительность и негодование.

— Я тоже не собирался к вам в гости, — ответил он жёстко. — Если бы не моя невеста, которая внезапно оказалась здесь и явно не по своей воле.

На мгновение во дворе стало совсем тихо. Даже конь под хозяином перестал переступать, будто почувствовал, что сейчас воздух может вспыхнуть.

Хозяин прищурился.

— Невеста? — переспросил он, и в голосе его мелькнуло уже не удивление, а злое, почти брезгливое раздражение. — Стало быть вы — сообщник этой самозванки?

Сердце Даниила пропустило удар, словно механизм хронометра, в который попал дорожный песок. Слово «самозванка» ударило наотмашь, и Мирский почувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, превращается в ледяное крошево. Захотелось оглянуться, проверить, не волочится ли за ними невидимый шлейф ХХI столетия, не проступает ли сквозь мичманский китель чужеродный дресс-код будущего.

Однако здесь и сейчас отступать было поздно и некуда, и Даниил заставил себя выпрямиться, пряча внутреннюю дрожь за маской каменного спокойствия, сделал шаг вперёд и произнёс чётко и выразительно, чтобы услышали все и сразу, не заботясь, как его слова будут звучать в этом времени:

— А за самозванку я тебе морду сейчас набью, скуф ты эпический!

Лицо хозяина резко изменилось. Холёное пренебрежение исчезло, будто его стёрли одним движением. Взгляд стал тяжёлым, каменным. Он медленно выпрямился в седле и, не повышая голоса, скомандовал своей страже:

— Взять его.

Всадники, сопровождающие хозяина дома, рванули вперед. Одновременно ускорились и сторожа, перехватившие поудобнее свои винтовки.

Ахиллес действовал, как отточенный механизм войны, почувствовавший вторую молодость. Скользнув за спину охраны тенью хищной птицы, он выхватил из-за пояса свой револьвер. Два коротких, почти ленивых взмаха тяжелой рукоятью «Кольта» — и сторожа осели на землю, даже не успев осознать, как их выбили из реальности.

Даниил же в это время вел свою, куда более неуклюжую войну с материей. Пальцы судорожно рвали крышку кобуры маузера, но строптивая застёжка, словно чувствуя возможность насолить человеку, намертво заклинила. В памяти оглушительным эхом пронеслись слова Василисы о том, что секунда промедления в бою оплачивается кровью. Поняв, что до огнестрельного оружия не добраться, Мирский с яростным проклятием отбросил кобуру и схватил за эфес сабли

Клинок покинул ножны с тонким, зловещим звоном. Охрана противника, на мгновение ошеломленная дерзостью «пришельца» и молниеносным броском Ахиллеса, невольно отпрянула. В воздухе зависло томительное, звенящее мгновение, когда «коса находит на камень».

Но переглядывание длилось недолго — один взгляд на своего невозмутимого хозяина и в глазах его охраны страх сменился холодной решимостью профессиональных убийц. С хищным оскалом они выхватили клинки и пошли в атаку, окружая Даниила полумесяцем, а их сабли сверкнули в лучах солнца, подобно молниям, предвещающим неизбежный и плохой для Мирского финал.

Первый атаковал рубящим с замахом, широким и тяжелым, будто хотел развалить мичмана наискосок. Для конной сшибки — самое то, для дуэльного поединка, даже такого неравного — глупо и примитивно. Мирский не стал принимать удар в лоб: он сделал мягкий полушаг с уходом с линии атаки, снял клинок в короткий полукруг, сбил траекторию, тут же ответил контратакой в темп, и противник отскочил, шипя, как дикий кот и зажимая колотую рану на боку левой ладонью.

Второй пытался сократить дистанцию, двигаясь короткими, агрессивными шагами, как будто хотел продавить Данила не оружием, а своим массивным корпусом. Мирский встретил его саблю на короткой остановке, словно на долю секунды застыл и растерялся, а затем стремительно провёл рипост: не широкий, показной, а выверенный до жестокости ответ после парирования, когда его сабля исполнила классический «cut over the blade» в открывшееся предплечье ещё до того, как противник осознал свою ошибку.

Травмированная рука джигита бессильно разжалась, а сам он сложился пополам, глухо застонав и завертевшись волчком. Сабля гулко звякнула о плитку и Мирский эффектным движением подцепил ее носком ботинка, подкинул и поймал левой рукой, исполнив несколько чисто театральных фланкировок сразу двумя саблями. Раненые охранники в ужасе шарахнулись от него, кропя нарядную плитку каплями свежей крови.

В груди Даниила клокотал расплавленный свинец обиды, вены на висках пульсировали в такт биению сердца. Весь мир для него сузился до этой неподвижной фигуры на коне, воплощавшей в себе надменную тишину и безнаказанность. Тот сидел в седле своего вороного скакуна изваянием из темного гранита, высокомерно застывшим над бушевавшими страстями. Контраст был невыносим: живое, клокочущее пламя ненависти Даниила наталкивалось на ледяное, мертвенное спокойствие всадника.

— Ну что, ушлёпок, поговорим по-мужски? — набычившись, Даниил сделал широкий шаг к хозяину дома.

— Halt! («Стоять!») — Хлесткий, как удар бича, выкрик ударил в лицо, заставив Даниила замереть на полушаге. У калитки, залитой ослепительно белым солнечным светом, стоял тот самый англичанин, разговор которого он подслушал во дворце Главного командира и потом видел мельком на вокзале Севастополя.

* * *

Попаданец в тело умирающего Петра Великого и «работа над ошибками». Предотвратить дворцовые перевороты и закончить начинания Петра. Большие скидки на все книги серии. Первая книга здесь: https://author.today/reader/574237/5452683