Отфыркиваясь комками вязкого, густого тумана, поезд замер у перрона Бахчисарайской станции, когда стрелки часов приближались к полудню. Мирский степенно и вальяжно, как и полагается его благородию, сошел из тамбура на красноватый гравий. Величавость его движений объяснялась отнюдь не вхождением в роль и не игрой на публику. Дэн просто мучительно боялся зацепиться в узком проходе своими ножнами-кобурами за какой-нибудь крючок или выступ и позорно повиснуть на портупее.

Здание вокзала казалось декорациями к персидскому эпосу «Шахнаме». Белёный камень фасада на фоне скупой на декор равнины, бросался в глаза густо украшенной тонкой росписью: витиеватые розетки и геометрические узоры обрамляли высокую арочную дверь, создавая игру света и тени под козырьком крыши. Вдали, за путями, высилась еще одна постройка с луковичным навершием, напоминавшая не то дозорную башню, не то скромный минарет. Воздух здесь, в предместье Эски-Юрт, был сухим и терпким, пропитанным запахом пыли и ковыля.

На привокзальной площади царила суета, сдобренная местным колоритом: женщин не было видно вообще, торговцы в высоких каракулевых шапках предлагали восточные сладости и обалденно благоухающие фрукты, извозчики зазывали седоков. Мирский удивленно остановился перед странной повозкой. Это была легкая коляска на двух огромных колесах, запряженная лишь одной лошадью, больше похожей на пони, косившей на прохожих лиловым глазом. В Севастополе он привык к солидным двухконным пролеткам, а здешний экипаж казался почти игрушечным и неустойчивым. Ахиллес, заметив замешательство мичмана, подтолкнул его к сиденью и пояснил, что в самом Бахчисарае улицы настолько тесные, что пара лошадей там попросту застрянет на первом же повороте.

Несмотря на свою миниатюрность, лошадка бодро тронулась и споро потащила повозку, упираясь в камни копытцами и смешно вытягивая шею, станция быстро осталась позади, скрывшись за поворотом дороги. Около двух верст требовалось ехать унылому, как песня акына, ландшафту, пока равнина не сменилась тесниной, и путешественники будто нырнули в иную эпоху. Дорога в долину реки Чурук-Су, зажатую между крутыми скалистыми обрывами, которые желтели на солнце, словно натруженные спины гигантов.

Старый город встретил их лабиринтом извилистых улочек, словно вынырнувших из средневековья: низкие черепичные крыши, выступающие деревянные балконы-мушараби и глухие дувалы, за которыми скрывались тенистые дворики. Возле наиболее зажиточных домов журчали небольшие фонтаны, над крышами поднимались тонкие иглы минаретов. Колеса коляски глухо стучали по неровному камню мостовой. Повозка с путешественниками углублялись в самое сердце долины, где в одном из таких старинных домов жил бывший сослуживец Ахиллеса.

Пока дорога неспешно текла под лошадиные копыта, Даниил уже который раз задумался, желая понять, чем же так цепанула его эта девчонка, что сорвался её искать и спасать? Она не любовница и не жена и даже не объект вожделения… Хотя… Нет! Что-то в ней есть… Дерзкая, ершистая, вечно со всеми спорящая, похожая на дикий терновник, который больно колет руки, но манит своим терпким ароматом.

Она была воплощением той искренности, которую он давно похоронил под карьерной целесообразностью, светскими манерами и массой ограничений, которое накладывало на любого человека так называемое «высшее общество». Эта девчонка стала для него некой аллегорией утраченной свободы; спасая ее, он словно пытался вытащить из трясины забвения самого себя, того, прежнего Мирского, еще способного на безрассудство ради правды, а не ради хайпа с попаданием на первые полосы блокбастеров. Каждый его шаг в этом лабиринте ХХ века был попыткой разгадать не столько её тайну, сколько загадку собственного сердца, которое вдруг забилось живым, тревожным ритмом и собственную душу, испытывающую эмоции, которые наверняка не поняли бы завсегдатаи «Патриков».

Василиса не спрашивала разрешения, чтобы вскрыть застарелые язвы в его душе, заставляя задыхаться от этой соленой, обжигающей правды ее характера. Мирский понимал, что броситься на ее поиски было сродни попытке поймать руками гребень волны: опасно, неразумно и грозит полным погружением в пучину. Но магия этого стихийного белокурого бедствия была сильнее страха утонуть и это тоже было удивительно для человека, привыкшего все свои поступки взвешивать на весах рентабельности.

По всем критериям его родной тусовки, привязанность к Василисе выходила за рамки привычных партий, была лишена логики, как если бы опытный мореплаватель вдруг бросил свой фрегат в бушующий океан ради спасения маленькой, неуправляемой лодчонки.

Уйдя в свои мысли, Дэн даже не заметил, как они прибыли на место.

Очнулся, когда Ахиллес уже расплатился с водителем «пони» и сжал плечо Мирского — коротко, почти болезненно — бессловесно кивнул и нырнул в щель между домами, где второй этаж нависал над первым, как козырёк. Тень в переулке была плотной, маслянистой, пахло какой-то кислятиной и густым ароматом неизвестных цветов, свешивающихся в виде гирлянды.

Дэн соскочил на землю. Повозка укатилась, громыхая и покачиваясь. Мирский остался один. Он поднял голову: балконы, ржавые решётки, ставни с выцветшей краской — типичная южная улица, где каждый этаж пытался отнять у солнца хоть метр. Не найдя ничего интересного наверху, Даниил прислонился к шершавой стене, разглядывая улицу. Она была зажата между домами и крутыми склонами гор, а впереди, над черепичными крышами, грозно и величественно высились причудливые скалы, похожие на застывших каменных стражей.

Здесь архитектура подчинялась тесноте: вторые этажи домов, поддерживаемые почерневшими от времени деревянными балками, смело выступали над первыми, нависая над головами прохожих и укрывая мощеную дорогу в густую, спасительную тень. Вдоль длинного навеса, подпираемого кривыми столбами, выстроились двухколесные коляски и замерли кони, лениво отмахиваясь хвостами от мух.

Тишину нарушил узнаваемый шаг Ахиллеса. Он вернулся не один — рядом шел человек, совершенно не похожий на яличника, но шагающий той же неповторимой морской походкой человека, привычного больше к неустойчивой палубе под ногами, чем к твёрдой поверхности.

— Познакомься, крестник, это Бектемир, — лаконично представил его Ахиллес.

Бектемир был типичным представителем здешних мест: коренастый, с лицом, дубленым солнцем и ветром, и внимательными, глубоко посаженными глазами. Его борода была подстрижена аккуратно, а дорогое сукно бешмета и добротные сапоги выдавали в нем человека зажиточного, привыкшего и к честному труду на земле, и к жуликоватой торговле в городе. Он посмотрел на Мирского прямо, без тени подобострастия, изучающе, требовательно. Коротко кивнул.

— Друг Ахиллеса — мой друг, — голос его был низким и спокойным. — Заходите в дом.

Они прошли через массивные ворота в скрытый от посторонних глаз мир. Двор Бектемира был прилеплен к скале и устроен в два уровня. Нижний, выложенный камнем, был отдан под хозяйственные нужды, а верхний, куда вела деревянная лестница, соединялся со скальной террасой, где густо плёл свою лозу виноградник. Мирский заметил, что через небольшие калитки дворик переходил в соседский — вся община здесь жила единым, закрытым от чужаков организмом.

Внутри дома было прохладно. Полы устилали безворсовые ковры-килимы и плотный войлок с замысловатыми узорами. Стены были украшены вышитыми полотенцами, чьи орнаменты казались закодированными посланиями. Вдоль стен лежали мягкие вышитые подушки, а в центре стоял совсем низкий деревянный столик. На полках поблескивала медная посуда и расписная керамика. В углу, на почетном месте, артист заприметил кувшин для омовений, молитвенный коврик и Коран — незыблемые атрибуты веры. К удивлению гостя, в доме было непривычно тихо, словно Бектемир жил один или намеренно удалил всех домочадцев.

Они опустились на подушки. Хозяин разлил по медным дутым стаканам местный напиток Хошаф, показавшийся артисту обычным компотом, и кивнул, обратившись во внимание.

Слушал он внимательно, не перебивая, пока Мирский рассказывал об исчезновении Василисы, а Ахиллес излагал результаты своего расследования следы которого однозначно вели сюда, в лабиринты Бахчисарая.

Когда рассказ был окончен, Бектемир долго молчал, перебирая пальцами чётки. Наконец, он поднялся, поправил свою и так ладно сидящую одежду, подтянул пояс.

— Вы мои гости, мой дом — ваш дом, отдыхайте, — произнёс он буднично, без всякого пафоса. — Пойду говорить с правильными людьми, знающими и понимающими больше, чем я. Ждите.

Бектемир ушёл тихо, почти без звука, но после его шагов дом словно стал просторнее и одновременно тревожнее. Дверь закрылась, и в комнате сразу повисла та особенная тишина, в которой любой шорох кажется подозрительным: скрип половиц, отдалённые голоса с улицы — всё отзывалось у Мирского в висках неприятным, сухим эхом.

Он прошёлся от окна к стене, потом обратно, не находя себе места. Здесь, в незнакомом городе, в доме человека, которого он знал не более часа, ему и тени казались подозрительными. За каждым углом мерещились чужие глаза, и даже в тишина дышала опасностью. Он остановился у двери, словно хотел убедиться, что она заперта, обернулся к Ахиллесу.

— Ты уверен, что ему можно доверять? — спросил Дэн, понизив голос, хотя в доме всё равно никого не было.

Ахиллес сидел спокойно, как сидят фаталисты, понимающие, что жить вечно не получится, а сейчас дёргаться точно не стоит. Он посмотрел на Мирского не сразу, подбирал слова, которые стоит говорить.

— Мы с Бектемиром два года из одного котла ели, — ответил он наконец. — И за всё это время он ни разу меня не подвёл. Он уважаемый торговец в Бахчисарае. У таких людей везде есть знакомые. Кому-то он помог, с кем-то просто в добрых отношениях. Здесь это ценится не меньше денег. Всё будет хорошо.

— А если он решил нас водить за нос? — не унимался Мирский.

Ахиллес слегка пожал плечами.

— Зачем? Я так не думаю.

Мирский хотел рсказать что-то про изменчивый мир и про друзей, которые иногда хуже врагов, он даже вспомнил монолог из своей роли про оборотней в погонах, однако взвесил, как буду сейчас звучать и восприниматься его слова и промолчал. Ничего не оставалось, кроме как ждать. Время тянулось медленно и вязко. Снаружи, за закрытыми ставнями, жил чужой город: по камням на мостовой грохотали колёса, изредка перекликались голоса, где-то совсем близко хлопнула дверь. Мирский всякий раз вздрагивал и то и дело бросал взгляд на вход, будто ожидая увидеть там не только хозяина дома, но и что-то жуткое-неизвестное из сказок про Алибабу и 40 разбойников.

Прошло больше двух часов, когда наконец послышались шаги. Уверенные, спокойные шаги человека, чувствующего себя хозяином и знающего себе цену. Дверь открылась, на пороге показался Бектемир. Он выглядел утомлённым, но довольным.

— С тебя кофе, Ахиллес, — коротко сказал он, прежде чем кто-либо успел спросить. — Такой же, какой ты привозил прошлый от контрабандистов. Не меньше трех фунтов.

Мирский подался вперёд, а Ахиллес, не меняя выражения лица, только чуть наклонил голову.

Бектемир прошёл в комнату, устало опустился на подушки, налил себе компота, который он сам почему-то называл хошаф и, словно ещё раз обдумывая каждое слово, заговорил медленно, с тяжёлой уверенностью:

— На соседней улице — богатый дом. Его снимает родственник очень знатного человека. А у него в доме служит мой родственник. Вчера туда действительно привезли девушку. По описанию — похожа на вашу.

Жадно глотая, Бектемир залпом выпил стакан сладковатой воды, налил ещё один и теперь уже цедил его медленно, растягивая удовольствие.

У Мирского перехватило дыхание. Он и так тут сидел на нервах, а этот батыр-джигит делал такие паузы, что хотелось хлопнуть его по спине, чтобы слова быстрее вылетали из его рта. Дэн уже набрал в грудь воздух для вопросов, но Бектемир поднял ладонь, останавливая его.

— Я пока не могу пока отвести вас к ней, — сказал он, покачав головой. — Там сейчас гости и хозяева. Но скоро они уедут. Как только будет можно, мне дадут знать и вас проведут внутрь. Посмотрите сами, убедитесь. Терпение.

Мирский стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как внутри поднимается горячая волна нетерпения, но заставил себя кивнуть.

— Невеста? — коротко спросил Бектемир, глядя в глаза Даниилу

— Э-э-э, — позорно заблеял Мирский, не зная, что ответить и предполагая — скажи он Василисе сейчас про женитьбу — точно схлопочешь по морде, да и вообще жениться на термоядерной бомбе — так себе стратегия.

— Да ладно, ваше благородие, — с пониманием прекратил его мучения татарин, — я же знаю, что вашему брату можно под венец только с разрешения командира. Понимаю. Поэтому можешь не отвечать.

Ахиллес медленно поднялся.

— Когда? — спросил он.

Бектемир пожал плечами

— Нам дадут знать. Имейте терпение. Бахчисарай — старый город, не любящий спешки.

Они снова уселись на подушки. Помолчали. Ахиллес с Бектемиром не хотели начинать разговор в присутствии офицера — всё-таки служебная выправка сидела в них крепко, да и сословное деление общества не располагала к свободной беседе между благородными и «погаными». Мирский всего этого не чувствовал и не понимал, поэтому занялся застёжкой на кобуре маузера, пытаясь сделать её не такой тугой и неподатливой.

— Ваше благородие, — обратился к нему Бектемир, когда пауза явно затянулась, — Что у вас в офицерской кают-компании говорят — когда война закончится?

— Скоро, — автоматически ответил Мирский, полностью погруженный в свои мысли и в текущий ремонт, — уже в следующем году. Как царя скинут, так и закончится…

Стало так тихо, что слышно стало жужжание мухи.

Мирский поднял глаза и увидел обалдевшие, круглые, как блюдца глаза отставных матросов

— Царя скинут? — переспросил татарин и закашлялся, поперхнувшись

— Ты понимаешь, что говоришь, крестник? — почти шепотом произнёс Ахиллес

— Да, а что? — удивился Мирский, ещё не понимая всей глубины своего падения.

— Ничего особенного, — усмехнулся яличник, — только ты себя только что военно-полевой суд нарисовал и нам каторгу. Статьи 263 и 270 Уложения про уголовные наказания нам после Очакова 10 лет в башку вбивали…

— Точно контуженный, — выдохнул Бектемир.

— А я что тебе говорил, — поддержал его Ахиллес.

— Простите, — только и смог вымолвить Мирский, наконец-то осознав, что ляпнул.(*)

Неловкость момента срезал резкий стук в дверь, от которого вздрогнули все трое, а Бектемир вскочил на ноги и затравленно оглянулся вокруг, словно ища запасной выход.

— Бектемир бей! — раздался звонкий подростковый голос, — ханум Айша просила передать, что она ждёт вас…

— Тьфу ты, шайтан! — с облегчением выдохнул татарин, — напугал то как! Пошли, ваше благородие, будем смотреть, ваша это невеста или нет…

* * *

(*)Ситуация сложилась серьёзной: за такие слова офицеру в военное время грозил расстрел, ибо царь, кроме прочего, в это время был ещё и главнокомандующим. Но даже если бы не дошло до крайних мер, всё равно наказание полагалось строгое:

В Российской империи действовали законы, защищавшие особу государя. В частности, «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» (1845 г.) содержало статьи (например, 263, 270), которые квалифицировали как преступление любой умысел свергнуть монарха, ограничить его власть или публично произнести дерзкие слова в его адрес. Когда началась Первая мировая война, законодательство дополнили: в 1914 году утвердили «Временное положение о военной цензуре», и в Уложение добавили статьи 275−2 и 1012−4. По статье 275−2 наказывали не только за разглашение военных тайн, но и за публичное возбуждение к прекращению войны — то есть за призывы, подрывающие моральный дух армии и государства в военное время. Виновному грозило заключение в тюрьме на срок от двух до восьми месяцев.

Дисциплинарные меры со стороны военного командования. Даже если дело не доходило до уголовного суда, сам факт такого высказывания в армейской среде считался грубейшим нарушением. Командование могло инициировать внутреннее разбирательство. Последствия были суровыми: от строгого выговора и ареста на гауптвахте до увольнения со службы. Для офицера, чья карьера и статус напрямую зависели от доверия командования, это означало конец карьеры. Более того, в условиях войны, когда от сплочённости и лояльности командного состава зависела боеспособность частей, к таким сигналам относились с особой настороженностью.

Важный нюанс: на практике всё зависело от обстоятельств. Если офицер в приватной беседе с близким товарищем выразил недовольство — это одно. А если он публично, на собрании или в присутствии подчинённых, призывал к свержению царя — это сразу переводило ситуацию в разряд серьёзного проступка, за которым почти наверняка последовало бы жёсткое взыскание.

* * *

Эта книга прошла через руки тех, кто сейчас держит небо над Донбассом.

Эксклюзивный тираж, подписанный бойцами-десантниками в зоне СВО.

На её страницах — не только авторский текст, но и почерк тех, кто прямо сейчас пишет историю своими руками.

Вы можете приобрести для себя кусочек этой истории, а мы на вырученные деньги сможем

1) Как и прошлый раз, купить нужную на фронте технику.

2) «Допилить» печать книги про Сталина, где на 300 страниц художественного текста приходится еще 350 страниц личных писем, заметок, речей генералиссимуса и генерального секретаря КПСС.

Приобретая книгу «Полное погружение», помогаешь фронту и сохранению исторической памяти!

Заявки принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU