Сознание возвращалось так же, как оркестр начинает настраивать свои инструменты перед концертом: сначала слышится робкий посвист флейты, потом просыпается скрипочка -одна, вторая, третья, — и вот уже в вязкой тишине проступает осторожный басовый ритм, и сразу несколько инструментов пытаются сыграть пару пробных тактов. Где-то внутри, за закрытыми веками и тяжелой пеленой, забрезжило ощущение присутствия в этой реальности, и одновременно проснулась память, пытающаяся восстановить хронику событий за последние несколько часов до глубокого вязкого обморока.
Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тому, как все четыре земных измерения вокруг неё медленно собираются по частям, словно ноты, разбросанные по отдельным, перемешанным между собой страницам партитуры, находят друг друга и становятся мелодией. Сначала пришло чувство лёгкости, понимание, что рёбра более не сдавливают стальные обручи и захотелось вдохнуть полной грудью прохладный, чуть горьковатый воздух открытого моря. Потом вернулось ощущение тела: тяжелого, чужого, не до конца послушного. И лишь после этого, словно последний аккорд, поднялось из глубины тихое, тревожное осознание собственной уязвимости и беспомощности.
Василиса лежала на широкой, удивительно мягкой кровати, укрытая лёгким одеялом, а рядом, совсем близко, в полутёмной стене был приоткрыт иллюминатор. Через него в каюту тянуло влажной свежестью моря и доносились знакомые корабельные голоса: резкие команды боцмана, короткий стук башмаков по палубе, глухая, ровная работа парового двигателя в глубине судна, металлическое позвякивание корабельной рынды — тот особенный, живой шум, из которого и складывается морская жизнь.
Вася медленно приподнялась на локте и огляделась, не сразу поверив увиденному. Каюта была не просто удобной — она выглядела роскошной, как покои в хорошем городском отеле, только теснее и вместе с тем изысканнее, будто каждый дюйм здесь был продуман с особым вниманием к комфорту и вкусу. Стены были обшиты полированным деревом тёплого, густого оттенка — то ли тика, то ли ореха, — и от этого всё пространство казалось благородным, тёмным, сдержанно-нарядным. На гладких панелях мягко мерцал свет от небольшой лампы, закреплённой в латунном держателе; её стекло было матовым, и она рассеивала свет не резко, а бархатисто, почти по-домашнему.
У изголовья кровати стояла узкая тумба с выгнутыми ножками и резной кромкой, а напротив — небольшой письменный столик с откинутой крышкой и аккуратным набором ящичков. На столе, помимо чернильницы и сложенной салфетки, лежал тяжёлый бронзовый колокольчик, рядом — фарфоровый графин с водой и стакан в серебряном держателе. У стены помещалось удобное кресло с высокой спинкой, обитое тёмной тканью с едва заметным узором, и маленький диванчик, на котором можно было бы сидеть часами, глядя в море. Всё здесь дышало достатком и порядком: не было ни одного лишнего предмета, но каждый предмет словно хотел подчеркнуть, что корабль может быть не только местом дороги, но и вполне уютным домом.
Василиса перевела взгляд выше и увидела узкую зеркальную вставку в деревянной раме, по бокам которой висели небольшие светильники с латунными плафонами. Над кроватью — аккуратная полка с несколькими книгами в твердых переплётах, а рядом, в тонкой рамке, гравюра с морским пейзажем, почти выцветшая от времени, но всё ещё изящная. Под ногами лежал плотный коврик, приглушавший шаги и придававший каюте ещё больше уюта. Даже шторы на иллюминаторе были не простыми: тяжёлые, из добротной ткани, они могли успешно скрыть помещение от света, сквозняка и постороннего взгляда.
Удивил комфорт, о котором мог мечтать лишь очень состоятельный путешественник, и эти удобства никак не хотели стыковаться с аскетичным предназначением плавучего госпиталя, где, по сути своей, все ресурсы должны быть направлены исключительно на помощь раненым. А тут — отдельное роскошное помещение, умывальник с медным краном, встроенный в нишу шкафчик для белья, аккуратный складной стул, даже небольшой поднос для еды с керамической посудой — всё это говорило о том, что каюта принадлежала кому-то особо зажиточному и знатному, привыкшему путешествовать с удобствами, какие только можно позволить себе в первой четверти ХХ века да ещё и во время боевых действий.
Из-за иллюминатора снова донёсся отдалённый звон, будто кто-то откинул металлическую крышку, и Василиса, окончательно ещё не пришедшая в себя, села в постели. В груди смешались тревога и удивление, а в голове бился один-единственный вопрос: зачем поместили её сюда, в эту шикарную пафосную каюту, больше похожую на кабинет, спальню и салон в одном флаконе.
Руки Василисы скользнули качественной ночной рубашке из хорошо выделанного хлопка. Ткань была плотной, добротной и приятной на ощупь, её хотелось гладить, она нежно и ненавязчиво облегало тело. Ощупывая мягкие складки материала, Василиса удвоила количество вопросов, пытаясь сообразить, когда её переодели и куда делась её лётная форма? Что с капитаном Стаховским? А гидроплан… Ах да, от гидроплана мало что осталось, но где вообще всё остальное?
Попытка встать и прояснить ситуацию обернулась неудачей: как только Стрешнева спустила ноги с высокой постели на коврик и сделала привычно резкое движение, дабы подняться, окружающий мир резко качнулся. Пространство каюты закружилось в безумном вальсе, к горлу подкатила густая, липкая тошнота, а в висках застучало тяжелыми молотками. Она бессильно рухнула обратно на подушки, зажмурившись от острой боли в висках.
Это состояние было ей слишком хорошо знакомо. Такое же ватное бессилие и звон в ушах она ощущала, когда взрывная волна после близкого прилёта под Волновахой буквально вколотила её в землю, оставив после себя пустоту, гул, привкус крови во рту и дикие приступы головной боли и головокружения. Стрешнева стиснула зубы, борясь с приступом дурноты. «Значит, на старые дрожжи», — раздраженно промелькнуло в голове. Старая контузия напомнила о себе в самый неподходящий момент.
Видимо, ее возня и последовавший затем невольный глухой стон не остались незамеченными. Тяжелая дверь каюты бесшумно отворилась. На пороге появилась молодая девушка, на вид чуть младше самой Василисы. Строгий облик — темное платье, прикрытое идеально белым фартуком с красным крестом, и аккуратно повязанный плат — не оставлял сомнений в ее призвании. Сестра милосердия замерла на мгновение, внимательно всматриваясь в бледное лицо пациентки, а затем поспешила к кровати, бесшумно ступая по ковру.
Девушка подошла так тихо, что Василиса заметила ее только тогда, когда в воздухе тонко запахло чем-то аптечным — камфорой или карболкой. Лицо у сестры было свежее, почти детское, но взгляд — сосредоточенный, привычный к чужой слабости и страданиям.
— Не вставайте, пожалуйста, — сказала она мягко, но настойчиво. — Вам сейчас лучше не делать резких движений.
Василиса раздраженно поморщилась, больше от собственной беспомощности, чем от покровительственного тона незнакомки. Голова гудела так, будто внутри кто-то усердно бил в медный таз.
— Где я? — спросила она и сама услышала, как хрипло, не по-людски прозвучал ее голос.
Сестра посмотрела на нее с внимательной осторожностью, словно перед ней был не только больной человек, но и задача, требующая деликатности.
— На госпитальном судне, в каюте его превосходительства полковника Джепара Киджукая — ответила она, поправляя одеяло. — То есть не совсем полковника, но его так все зовут… Вас подняли с гидроплана. Вы были без сознания. Доктор сказал — оглушение, возможно, сотрясение.
Василиса медленно перевела взгляд на деревянные панели каюты, на узкий иллюминатор, через который пробивался блеклый серый свет, на аккуратно пристегнутые к стене металлические полочки и на тонкий стакан с водой у изголовья.
— А почему я в каюте, да ещё в постели у не совсем полковника и где моя одежда?
Сестра чуть заметно напряглась.
— А вы совсем ничего не помните?
— Последнее — как тонула…
— Вы, вероятно, еще не оправились, — осторожно сказала она. — Отдыхайте. Не надо себя утомлять.
— Прошу, — произнесла Василиса с таким страданием в голосе, что сестра милосердия дрогнула. Она мгновение опустила глаза, будто решая, стоит ли отвечать, и все же решилась:
— Вас с его превосходительством капитаном Стаховским действительно подняли из тонущего гидроплана. Прямо на палубе избавили от мокрой и окровавленной одежды, перевязали, проверили, нет ли скрытых повреждений и переломов. При первичном осмотре присутствовал его превосходительство, и узнав, что вы дама, решил загладить вину и предложить вам свою каюту. У нас на корабле всё равно нет палаты для женщин, а все свободные места уже заняты раненными.
В помещении повисла тишина.
— Простите, — прошептала Василиса, переварив услышанное, — а что за вину заглаживал превосходительство, размещая в своей каюте?
— Ну, как же! Он бросился помогать, спасать, начал вас раздевать… То есть освобождать от мокрой одежды, и тут выяснилось, что вы — не мужчина… Случился конфуз… Полковник был так решителен…
— Всё равно не поняла. Итак, он меня раздевает, узнаёт, что я — девочка, а не мальчик… И что?
— А вы ему так врезали! — неожиданно хихикнула сестричка, — и полковнику стало стыдно…
— До того или после того?
— Что, простите?
— Неважно… — Вася с усилием сглотнула тягучую слюну, — Это так, к слову.
Сестра милосердия кивнула, ловко, уверенно, не обращая внимания на качку, наполнила стакан, поднесла к губам Василисы и поддержала его так, чтобы та могла сделать несколько осторожных глотков. Вода была прохладной и удивительно вкусной. Василиса почувствовала, как головная боль понемногу отступает вместе с сухостью во рту.
— Его превосходительство — врач? — задала Василиса ещё один вопрос, промочив горло.
— Нет, но он закончил фельдшерские курсы и имеет право оказывать первую помощь.
— А у вас все фельдшеры так шикарно живут?
Сестра, уловив перемену в настроении Василисы, смутилась, но тут же подалась ближе.
— Его превосходительство — руководитель местного отделения Земгора, самый щедрый наш меценат, — прошептала она, почему-то понизив голос, — очень богатый и влиятельный человек. К его мнению прислушиваются и капитан корабля — мсье Леон Дюва, и военный комендант — его благородие старший лейтенант Тихменев, и главный врач… Его превосходительство о вас так тепло отзывался, говорил, что вы — Валькирия, русская Жанна Дарк, мечта настоящего мужчины. И не только он, все вас считают героем и нашим спасителем…
Василиса почувствовала, как холодной змеей в её сознание вползает тянущее душу раздражение. Меньше всего она мечтала оказаться в роли объекта поклонения и вообще — публичной персоной. Наоборот — больше всего ей хотелось быть в тени. Ну и чего точно она не желала, так это оказаться объектом вожделения какого-то влиятельного и богатого папика. Вот же угораздило!
Сестра милосердия расценила изменившееся выражение лица Василисы по-своему.
— У вас боль в голове усилилась? «Вас тошнит?» —спросила она.
— Да, — коротко ответила Василиса. — ХХ-й век окончательно решил меня доконать.
Девушка не поняла и чуть нахмурилась, но спорить не стала.
— Как вас зовут? — спросила Василиса, чтобы как-то скрасить возникшую паузу
— Мария Сергеевна, — ответила сестра. — но для вас — просто Маша. А вас?
Василиса задумалась. Каким именем назваться? Своим собственным или тем, что была вписана в медицинскую книжку, подаренную адмиральшей? Потом вспомнила, как её называл Мирский и решилась:
— Зовите меня Лисси.
Мария Сергеевна кивнула, будто запомнила и приняла это как должное.
— Очень хорошо. Постарайтесь лежать спокойно. Если станет хуже, я позову доктора. У вас сильная контузия и вас необходимо наблюдать.
Она выпрямилась, собираясь уйти, но Василиса внезапно поймала ее за рукав. Движение вышло слабым, неловким, однако сестра сразу остановилась.
— Подождите.
— Что такое?
— Мы были в часе хода до Батуми. Бой закончился еще до полудня. Сейчас уже вечер. Куда мы направляемся?
— Большой наплыв раненых. Батуми не принимает. Его превосходительство согласовал изменение маршрута, мы идем в Севастополь… Что-то ещё?
Василиса на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.
— Скажите, его превосходительство… Как он относится к женщинам?
Сестра милосердия смутилась и покраснела так, что от её щёк можно было зажигать свечи. Она открыла свой ротик, потом опять закрыла, так и не проронив ни слова.
— Понятно, — протянула Стрешнева, чертыхнувшись про себя вычурно и многоэтажно, — вот ведь попала…
Сестра еще раз внимательно на нее посмотрела.
— Вы очень бледны, — заметила она, — это, наверно, от контузии. И глаза у вас… Колючие…
— Ох, Маша, — с болезненной усмешкой отозвалась Василиса, — вы еще не видели, как я смотрю, когда здорова…
Мария Сергеевна впервые едва заметно улыбнулась, почти против воли.
— Тогда поправляйтесь поскорее. И, пожалуйста, не пытайтесь снова вставать без помощи.
Дверь за ней закрылась так же бесшумно, как и открылась.
Василиса осталась одна. Она лежала, глядя в потолок, размышляя о странностях и превратностях судьбы, но всё-таки главное дело было сделано — госпитальное судно не погибло после торпедной атаки, и бодро бежало по волнам в Севастополь, а вместо него на дно морское отправилась германская субмарина. «Так вам и надо!» — мстительно сузила глаза Вася, сжав кулачки.
Опять раздался стук и Стрешнева встревожилась, решив, что сестра милосердия по какой-то причине навязывает ей совершенно излишнюю гиперопеку.
— Ну что ещё? — произнесла она страдальчески, включив в интонацию капризные нотки светской барышни, или, как ей казалось, они должны быть у таковых.
Дверь приоткрылась, Василиса вздрогнула по-настоящему — на пороге стояла вовсе не медсестра
Основная путаница в вопросе управления госпитальным судном «Вперед» возникает из-за того, что оно одновременно подчинялось двум капитанам: один отвечал за мореходную часть, а другой — за всю военную и административную сторону службы.
Капитан корабля — Леон Дюва: Это был французский моряк, командовавший пароходом еще до того, как его переоборудовали в госпиталь, и остававшийся на нем до самой гибели. Его главная задача — управление движением судна, швартовка, обеспечение его мореходности.Военный комендант — старший лейтенант Тихменев: Офицер Российского флота, отвечавший за военную организацию и охрану порядка. Он подчинялся законам и уставам военного времени и фактически следил за соблюдением правил и безопасностью на борту.
При этом в некоторых источниках комендантом ошибочно называют погибшего контр-адмирала в отставке Альфреда Карловича Вильгельмса.
Однако Вильгельмс был не штатным военным комендантом, а вообще непонятным руководителем, которому подчинялся весь экипаж и медицинский персонал.
Вот как раз его автор и заменил на упомянутого полковника Земгора, воспользовавшись столь оригинальным «трёхголовым» управлением корабля в реальной истории.
«Для того чтобы сохранить Российскую империю, государю Николаю Александровичу пришлось бы стать Сталиным…» (Протоиерей Андрей Ткачев:) https://author.today/work/73583