Сорвав с лица залитые водой очки и отфыркавшись, Василиса увидела, как задрался нос летающей лодки, делая невозможной пулемётную стрельбу, как скрывается в волнах пробитый левый поплавок, как вода через невесть откуда взявшуюся пробоину неудержимо забирается внутрь, и машина медленно, но неотвратимо кренится с дифферентом на корму.

А потом немецкая пушка ещё раз плюнула огнём, и Стаховский навалился на Васю всем телом, прижимая ко дну. Удар пришёлся с кормы. Воздух разорвал треск рвущейся перкали и сминаемой фанеры. Хвост гидроплана словно гигантской рукой выломало и отбросило прочь вместе с клочьями полотна и дождём щепок. Машина волчком завертелась на воде, и обоих швырнуло на переборку. Мир в то же мгновение превратился в грохот, кипящую пену и острый запах бензина.

Когда звон в ушах чуть отступил, Василиса поняла, что кричит, оглушённая взрывом

— Тонем!

Это и без слов было понятно. Гидроплан глубоко сел в воду, разбитое крыло безвольно распласталось по поверхности. Стаховский, отпустив Василису, дёргал что-то под приборной доской, попутно вытирая рукой кровь, сочившуюся из рассеченного лба.

Подлодка приближалась. Орудие больше не стреляло. Субмарина просто шла прямо на них, уверенная в близкой и однозначной развязке. 700 метров, 500, 300…

И в эту короткую паузу Василиса увидела, как из-за кормы подводной хищницы, в небе появилась скромная, но быстро растущая точка

— Это кто ещё?.. — насторожилась она.

Стаховский прищурился, всматриваясь в дрожащую даль.

— Похоже, у нас появился ещё один участник фуршета, — прошептал он, зажимая рану на лбу платком. — И очень бы хотелось надеяться, что он на нашей стороне.

На подлодке тоже заметили нового комбатанта, и людям на палубе он не понравился. Они засуетились, забегали, один за другим ныряя обратно в чрево субмарины.

Стаховский выпрямился.

— Это Жорж! — произнёс он, не веря своим глазам.

Даже без мотора, даже на дрейфующем разбитом гидроплане он вдруг снова почувствовал в руках управление — не машиной, а тем мгновением, которое превращает поражение в победу:

— Чёртушка! Успел! Нашёл!

На подлодке включила ревун, срочно набирая балласт, но погрузиться она уже не успевала — сверху на неё пикировал гидроплан поручика Северского.

— Давай, Жорж! Давай! — заорала Василиса.

Воздух завибрировал от рёва авиадвигателя. Северский падал камнем, превращая свой самолётик в хищную птицу, нарисованную у него на фюзеляже. К работе двигателя присоединился треск пулемётной очереди, расчерчивая водную гладь и тело подлодки пунктиром свинца. Немецкие матросы, не успевшие скрыться в люке, были обречены. Один повалился навзничь, другой плюхнулся за борт. «Скопа» Северского неслась на них, желая пронзить водного стального дракона своим острым клювом пернатого хищника.

— Смотри, бомбы! — крикнула Василиса, вскакивая во весь рост.

От самолёта поручика отделились две черные капли. Они казались совсем крошечными, но их траектория была безупречной. Стаховский инстинктивно пригнулся, увлекая с собой Стрешневу и прикрывая ей голову своей рукой.

Грянул двойной взрыв. Один — глухой, подводный, будто морская бездна схлопнула челюсти; второй — резкий, огненный, на палубе субмарины. Водяной столб взметнулся рядом с бортом подлодки, высокий и белый, как кладбищенский обелиск, а рядом с ним вспухла рыжая вспышка, сделав на мгновение мокрый металл почти белым.

Каскады брызг опали не сразу. Они оседали медленно, словно не желая открывать завесу над происходящим. Но когда водяная пелена и дым расступились, стало видно: германская подлодка уходит под воду. Не тонет, а управляемо погружается, поспешно, неловко, как зверь, которого ударили, и он спешит скорее скрыться в своей норе. На палубе за рубкой ещё метались спасшиеся от бомб люди, но перед ними уже безжалостно захлопнули и задраили люки, ибо «орднунг» приказывал действовать молниеносно, невзирая на потери. Палуба уходила из-под ног опоздавших. Солёная вода, холодная и равнодушная, смывала их с последней опоры.

Ударная волна докатилась до замершего гидроплана Стаховского потоком горячего ветра, но это было не страшно, а наоборот — радовало и воодушевляло. Весы качнулись в пользу морской авиации России.

— Знатно их Жорж напугал! — удовлетворённо хохотнула Василиса

— Да нет, — Стаховский, обернувшись назад, кивнул ей в сторону госпитального судна.

Из-за силуэта плавучего госпиталя, белого, почти слившегося с облаками на горизонте, выметнулся юркий эсминец с андреевским флагом. Он шёл на всех парах, и в его стремительном появлении виделось что-то от театрального выхода мстителя в финальном акте драмы. Но это был не герой кукольного представления, а серьёзная и беспощадная военная машина. Стремительной и худой, эсминец напоминал кавказский кинжал — узкий, быстрый и смертельно опасный. Форштевень боевого корабля резал воду, будто вспарывал живую плоть моря. Серый, местами выгоревший борт, исхлёстанный ветрами, покрытый потёками ржавчины, похожими на засохшие слёзы железа. Над палубой дрожали от напряжения тонкие мачты и снасти. Скошенные дымовые трубы, тёмные, как жерла подземных кузниц, густо выбрасывали мазутный дым, и он стлался над волнами длинным траурным шлейфом. На баке вокруг корабельного орудия копошились матросы. 102-миллиметровая пушка, строгая и аскетичная, лишённая даже противоосколочного щитка, с тонким, вытянутым вперёд как жало осы стволом, казалась непропорционально маленькой и лёгкой на фоне стального клёпаного корпуса.

Первый выстрел из носового орудия вспенил воду позади субмарины, второй и третий белыми всплесками легли впереди подлодки. Эсминец приближался к ней с такой уверенной, почти оскорбительной стремительностью, словно не сомневался: этот подводный зверь уже пойман в его невидимые силки.

Германский капитан цур зее, по-видимому, быстро понял, чем грозит промедление, и принял тяжёлое для себя решение не ждать членов команды, не успевающих вернуться в чрево корабля. Корпус подлодки окружил пузырящийся след воздуха. Субмарина старалась уйти вниз, в свою привычную, спасительную тьму, туда, где она станет недосягаемой бесплотной тенью. Ещё мгновение назад державшаяся на поверхности с упрямым, хищным достоинством беспощадного оружия, подлодка вдруг утратила свою горделивую осанку. Длинный корпус чёрного ихтиозавра резко просел. Вода у бортов вспухла белой пеной, закручивающейся в бешеные воронки.

Германская охотница погружалась с отчаянием грабителя, застигнутого с поличным на месте преступления. Сначала в бурлящую пучину погрузился острый нос. Корма ещё несколько секунд неподвижно висела над водой, потом и она начала быстро оседать. Субмарина исчезала по частям, будто кто-то медленно затягивал её под бирюзовую ребристую крышу моря, будто сама морская глубь распахнула пасть, чтобы поглотить в металлического зверя.

Русский эсминец добрался до врага, когда волны уже сомкнулись над боевой рубкой и на месте погружения оставались водовороты, хлопья пены, да разорванная маслянистая гладь, бликующая на волнах. Не останавливаясь и не пытаясь изменить курс, кораблик шёл на таран. Турбины выли в стальном чреве, содрогая корпус, палуба мелко дрожала, нос упорно вгрызался в волну. Белая пена вскипала у форштевня, словно море в ужасе пыталось удержать летящий вперёд металлический таран, но уже не могло его остановить.

В последующем стремительном ударе не было ничего впечатляющего. Казалось, что эсминец на всём ходу налетел на мель — его нос вдруг задрался вверх и медленно, со стоном покорёженного металла осел обратно в воду. На двухметровой глубине форштевень врезался в рубку лодки, как топор в сырое дерево. Море поглотило отчаянный скрежет разрываемой и сминаемой стали. На миг оба корабля словно срослись в уродливом немом объятии.

Доработав винтами, эсминец проскочил дальше, оставляя за кормой вскрытый корпус германской подлодки, где вода продолжала кипеть от рвущегося из субмарины воздуха.

Эсминец ушёл на циркуляцию, сбрасывая ход. Его трубы ещё дымили, как ноздри разъярённого быка. На полубаке суетились матросы, высматривая за бортом уцелевших. Но корабль уже выходил из режима берсерка и напоминал теперь рабочий клинок, вкладываемый в ножны после горячего короткого поединка.

И подо всей этой людской суетой, под дымами труб, под пеной на месте тарана, под разошедшимся на волнах густым масляным пятном безмятежно плескалось море. Огромное, невозмутимое, древнее. Оно принимало и немецкую сталь, и русскую ярость с одинаково холодным величием. Оно уже помнило столько смертельных битв, что не видело причин для волнения и спокойно, деловито, в глубине под солнечной рябью закрывала над схваткой тяжёлую, зеленовато-мрачную дверь забвения.

— Ну вот, — облегчённо выдохнула Василиса, не отрывая глаз от эсминца, — пришли водоплавающие и испортили нам весь абордаж.

Стаховский непонимающе посмотрел на неё, на корабль, на место затопления вражеской подлодки и вдруг захохотал, зажигательно и громко, как смеётся человек, только что переживший смертельную опасность, но уже осознавший, что ещё какое-то время сможет топтать эту грешную землю и бороздить безгрешное небо.

А Северский как раз в это время заложил крутой вираж и шёл к ним на бреющем полете. Его машина покачивала крыльями в победном приветствии. Жорж высунулся из кабины, сияя белозубой улыбкой.

Стаховский внезапно почувствовал, как внутри его разом ослабли туго натянутые адреналиновые струны. Рука, секунду назад крепко державшаяся за борт, стала вдруг тяжёлой и чужой. Нога, которую он ещё пытался не тревожить, напоминала о себе резкой, живой болью. Он невольно задержал дыхание, стиснув зубы и на миг зажмурился Море качнуло их посудину, и вместе с ним качнулось что-то в нём самом — ослаб тот волевой стержень, который держит человека, не позволяя его организму признаться, что ему больно, что он тоже смертен.

— Сударыня… Как вы? — проговорил он мягко, и в этом слове не осталось командирской твердости, а было странное удивление, почти растерянность, как у человека, который слишком долго шёл вперед, не замечая, что в сапогах хлюпает не только вода.

Василиса не сразу ответила. Она сидела на бортике полузатопленного гидроплана, опустив ноги в плещущееся море прямо внутри кабины и смотрела на него сквозь дрожащую в глазах пелену, где всё чуть расплывалось, будто мир обмакнули в утренний туман.

— Хорошо, Иван Иванович, — тихо ответила она, — теперь хорошо…

Её охватила просто усталость — вязкая, победившая страх, но ещё не успевшая стать болью. Хотелось закрыть глаза и уйти в темноту тёплого блиндажа, как уходит из промозглого окопа сменившийся караул. Воздух вдруг сделался почему-то слишком плотным, и каждый вдох стал требовать титанических усилий. Гул в голове, похожий на дальний артиллерийский рокот, начал усиливаться с каждой секундой, распухал, тормозил мысли, смешивал в единое целое шум мотора, плеск воды и гулкий стук собственного сердца. Чудилось, будто далеко кто-то настойчиво бьёт в огромный бронзовый колокол и звуки его повисают прямо над её головой. Азарт, этот яростный спасатель, который еще мгновение назад нёс её на своих крыльях, неохотно отступал, и его замещал откат — холодный, суровый, беспощадный.

Стаховский попробовал привстать, но в ноге отозвалась такой болью, что он стиснул челюсти и рухнул на сиденье, покрытое водой. Во лбу у него, под полосой засохшей крови, дергалось и пульсировало что-то горячее. Он почувствовал странное, немое, унизительное бессилие — тело отказывалось подчиняться.

Василиса медленно подняла лицо. В её взгляде ещё мелькала недавняя, победная искра — упрямая, живая, дерзкая, но она уже меркла, как свеча на ветру.

— Мы сделали их, командир, — сказала Вася с усилием, словно эти слова пришлось клещами выдирать из неё.

Именно в этот момент море, до сих пор державшее их на ладони, решило напомнить, что благосклонность его не вечна. Летающая лодка дрогнула, глубже осела в воду, и в пробитый корпус через борт с новым жадным звуком хлынула морская вода.

Василиса почувствовала морские объятия всей кожей: палуба провалилась под ногами, а свет вдруг стал плоским, далеким. Небо, море, металл, кровь — все слилось в одно блёклое полотно. Стаховский что-то говорил ей, но слова уже проходили мимо, не задерживаясь. Она видела только его лицо — серое, напряженное, с кровавой раной на лбу — и понимала с удивительной ясностью, что он так же вымотан, так же держится из последних сил, как и она.

А потом перед ней, точно из тумана, начал подниматься борт плавучего госпиталя. Сначала — белая полоса. Потом — высокая стена корпуса, мокрая, строгая, добросердечная. Красные кресты вспыхнули перед глазами, как знаки спасения. Она ещё различала крики, бегущие фигуры, протянутые руки, но всё это уже происходило словно не снаружи, а в глубине сна.

Её подняли. Чьи-то ладони осторожно, но твердо подхватили под плечи и под колени. Мир качнулся и окончательно утратил очертания. Василиса лишь почувствовала, как холодный воздух на миг полоснул лицо, как потом его сменил запах чистой ткани, лекарств и палубной краски. И ещё — как где-то рядом, совсем близко, продолжала жить её боль, боль Стаховского, которого она уже не видела, но ещё ощущала, как слабое дрожание общей судьбы, присущей всем, побывавшим вместе в бою.

Палуба ушла вниз, свет сузился до одинокой звезды, а следом и она ушла. И перед тем, как сознание окончательно отпустило её, Василиса успела подумать, как хорошо и правильно спасать врачей, потому что они сразу же могут отплатить взаимностью.

* * *

1917-й год. Время собирать камни и бросать их в самодержавие. Наш герой, попавший из ХХI века в водоворот революционных событий, помнит:

ничто так не дискредитирует власть, как гнилость и трусость элиты, никогда не творится столько подлости, как в борьбе за справедливость. Осталось правильно распорядиться знаниями. Это только в сказке добро побеждает зло, а в жизни зло побеждает другое зло и становится добром. «Эпоха перемен» III часть https://author.today/work/173639

К великому сожалению, люди плохо себе представляют силу, заключенную в них. Читая слова Священного писания «Бог сотворил по своему образу и подобию», даже не задумываются, что подобие Всевышнему означает дарованную способность создавать невозможное и преступать непреодолимое. Пользуются этим даром всуе, разбрасываются, творя не дела, но делишки. Некоторые осознанно, но большинство — невольно, не ведая про то, как их слово отзовётся… «Эпоха перемен» II часть: https://author.today/work/159747

«Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, — должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая.» (генералиссимус Александр Суворов). Эпоха перемен" I часть: https://author.today/work/144167

Историческая драма, боевик и политический детектив. История Отечества в биографии героя нашего времени. Период — с 1985–2019.