Рассекая лазурное тело Чёрного моря, вдоль берега тянулся едва заметный, упрямый мутный след от немецкой подлодки — коричневый, с чёрными проплешинами, будто кто-то провёл по аквамарину серую, дрожащую борозду. Стаховский уже несколько раз менял положение машины в воздухе, прикидывая угол солнца, плотность ряби, направление течения, и наконец нашел ту единственную высоту, с которой след подлодки читался особенно чётко и контрастно.
Она шла уверенно, как по линеечке, и только эта грязная полоска выдавала её движение.
— Держит курс, — коротко бросил Стаховский, не отрывая взгляда от воды. — Ещё немного, и выйдет к вероятной точке рандеву.
Море сделало плавный изгиб. Береговая мелководная зона кончилась внезапно, и вместе с ней исчез и след. Вода стала сумрачной, потемнела до индиго и больше не подсказывала направление движения. Подлодка растворилась в море, будто её никогда и не было.
Стаховский резко накренил гидроплан, пытаясь выхватить хоть малейший признак подводного хищника. Пусто.
— Потеряли, — констатировала с досадой Василиса, свешиваясь то с одного, то с другого борта.
— Не будем тратить время на поиски, — принял решение капитан. — Летим прямо к госпитальному транспорту. Если подлодка идёт на перехват, она объявится около него.
Василиса коротко кивнула. Идея была разумной. Простой и понятной, чтобы не тратить драгоценные минуты на слепое кружение над пустой водой. Стаховский уже развернул машину, когда Вася вдруг подалась вперёд и резко вскинула руку.
— Вижу!
Впереди, на фоне залитого солнцем сине-голубого среза горизонта, проступил силуэт госпитального судна. Белый корпус, красные знаки, медленный, тяжёлый ход — оно шло своим курсом, не подозревая, что совсем рядом притаился подводный охотник.
И сразу же, почти под самым крылом гидроплана, тёмным стремительным веретеном скользнула тень подлодки.
Стаховский стиснул зубы. Предупредить санитаров при таком раскладе уже не получалось. Если потратить хотя бы несколько минут на сближение, подлодка успеет выйти на торпедную дистанцию, а потом начнётся русская рулетка. В кабине повисла тяжёлая тишина, слышался только ровный гул мотора.
— Не успеем, — с тихой досадой, в унисон с мыслями капитана, произнесла Василиса
Стаховский не отвечал. Он смотрел то на корабль, то на тёмную полоску воды, где угадывался контур подводной лодки, просчитывал вероятность сорвать атаку противника на беззащитное госпитальное судно.
— Приготовиться к атаке, снять предохранитель с бомбового привода! — скомандовал он, резко отдавая штурвал от себя. — Помните, как действовать?
— Да, конечно! — поспешно ответила Вася, выдёргивая чеку из первого рычага. — По команде сбрасыватель до упора на себя, проверить визуально сход боеприпасов с бомбодержателей, отчитаться «Бомбы сброшены».
— Правильно, сударыня, — одобрительно кивнул Стаховский, — теорию вы сдали… — И озабоченно добавил, переключая внимание на цель: — теперь практика…
Гидроплан на долю мгновения завис над морем, а затем скользнул вниз, закладывая стремительный вираж.
Солнце, словно испугавшись, скрылось за облаком, и в это мгновение море показалось Василисе отлитым из тяжёлой ртути — маслянистым, обманчиво спокойным, скрывающим в своих складках первобытную безжалостность мезозойских рептилий. По самой кромке этого спокойствия скользил плавучий госпиталь. Он выглядел на этой свинцовой глади видением из другого мира. Белоснежный корпус казался почти невесомым, как лепесток лилии, случайно упавший в пруд. По его бортам горели, словно открытые раны, жирные красные кресты. Они были так ярки, так вызывающе чисты, что взгляд невольно останавливался на них и любовался, как успокоительным знаком надежды и спасения. Корабль шёл почти беззвучно, баюкая в своих недрах сотни жизней, изломанных войной и болью, — хрупкий ковчег милосердия, верящий в святость своей миссии.
А в это же время, всего в двух милях слева по ходу, время застряло в эпохе динозавров. Подводная лодка просачивалась сквозь толщу воды, как яд по венам, как стылый ночной мрак, поднятый из пучин с потревоженной донной мутью. В противоположность сияющей белизне госпиталя, она была воплощением ночного мрака, поднятого со дна. Её скользящий, узкий силуэт напоминал хребет ихтиозавра, выслеживающего добычу или стилет бандита, крадущегося в темном переулке. Хищница высматривала жертву, выставив над водой свой стеклянный глаз, и в этом взгляде не могло быть сострадания — только расчёт траектории и сухая логика нанесения удара.
Белый корабль нес на себе печать веры в человечность, чёрный нёс смерть и был воплощением злой воли.
Расстояние между ними сокращалось с неумолимостью хода секундной стрелки. На палубе госпитального судна медсестра в накрахмаленной косынке на мгновение подставила лицо солнцу, не ведая, что прямо сейчас, там, внизу, под колышущейся зеркальной гладью Черного моря сработала защёлка торпедного аппарата. Чистота белого борта и беззащитность красного креста лишь ярче высвечивали прицельную сетку в окуляре перископа, превращая символ спасения в идеальную мишень, и только крохотная, упрямо рокочущая стрекоза в тёплом летнем небе над русской Колхидой оставалась единственным контраргументом акульим планам лощёного германского Marinegeneralstab и лично командующего Hochseeflotte Рейнхарда Шеера.
— Стрелок, приготовиться! — крикнул капитан, перекрывая рёв форсированного мотора.
Самолёт свалился в пике. Воздух завыл в расчалках, а перед глазами замелькала рябь, стремительно превращающаяся в свинцовое зеркало. Стаховский заводил машину прямо по курсу лодки.
— Сброс! — скомандовал он, повинуясь только ему известному чувству своевременности бомбометания.
Вася рванула рычаг до упора. Металл сухо щёлкнул, и машина вздрогнула, избавляясь от смертоносной тяжести. В ту же секунду Стаховский энергично потянул штурвал на себя, выводя лодку из глубокого нырка. Корпус затрясся, хвост повело, воздух наполнился гулом, а море, только что закрывшее собой весь обзор, вдруг исчезло, уступив место прозрачной синеве неба.
— Есть! —крикнула Вася, свесившись за борт и не отрывая взгляда от воды. — Бомбы сброшены!
С высоты полёта процесс бомбометания выглядел как рождение пугающе мощного природного феномена. В миг, когда боеприпасы коснулись лазурной глади, поверхность разлетелась жизнерадостными брызгами. Потом невыносимо долго потянулись секунды — первая, вторая, третья… И вдруг вода словно содрогнулось от ужаса. В морской толще вспыхнуло призрачное, мертвенно-белое сияние, обозначающее точку детонации, и мгновение спустя из глубины поднялся купол кипящей пены. Он вырос над волнами подобно вершине айсберга. Струи воды выстрелили вверх на несколько метров, формируя шляпку водяного гриба. В его основании собралась жгутами белая мантия, а верхушка рассыпалась миллионами тяжёлых капель, которые на секунду замерли в воздухе, ловя солнечный свет, прежде чем обрушиться обратно.
Когда водяной столб осел, на месте взрыва остался округлый «шрам» — кипящее пятно, окружённое концентрическими кругами мутной пены. Море в этой точке казалось вывернутым наизнанку. Этот вид пугал и завораживал: среди спокойного ритма волн зияла рана, нехотя заглаживаемая набегающими барашками.
Самолёт поднялся выше чопорных бакланов, и теперь с высоты отчётливо виднелось стальное веретено, по-прежнему упрямо ползущее к своей цели.
— Мимо! — огорчённо выдохнул в переговорную трубу Стаховский и кинул взгляд на госпитальный корабль. Там то ли не понимали, чем занят в воздухе юркий самолётик, то ли вообще не заметили его, но судно продолжало идти курсом на пересечение с подлодкой.
— Ещё раз! — напористо крикнул капитан Василисе. — Постараюсь подобраться поближе.
По бортам воздушного разведчика оставалось ещё два глубинных аргумента, но это всего на один залп — сбросить бомбы надо одновременно, чтобы не нарушить центровку.
— Есть, командир! — ответила в переговорную трубу Вася и сорвала вторую предохранительную чеку.
Гидроплан круто лёг в вираж, пейзаж за бортом разом перекосило: море встало стеной, небо — обернулось зияющим провалом, а мирное госпитальное судно, белое, безоружное, будто застывшее в собственной беззащитности, исчезло из виду за дрожащей стойкой крыла. Стаховский вёл машину твёрдо, уверенно, будто был с ней единым целым, руки слились со штурвалом, а корпус крепил собой всю эту ажурную деревянно-полотняную конструкцию, больше всего напоминающую стрекозу, упрямо спорящую с ветром и убийцами из Kaiserliche Marine.
Мотор ревел с натужным хрипом. Самолёт трясло так, что зубы щёлкали, как кастаньеты, но Вася, вцепившись в рычаг, старалась удерживать взгляд там, где за вспоротой поверхностью сизых волн угадывалось смутное, тёмное движение— упрямое присутствие хищного и опасного, что не собиралось отказываться от своего злодейского намерения.
— Сейчас… сейчас… — глухо бубнил Стаховский, словно не ей, а самой машине.
Гидроплан падал всё ниже и быстрее. Василиса закусила губу, не в силах вынести вида стремительно летящей ей навстречу воды. Она обернулась убедиться, всё ли в порядке с капитаном. Тот сидел, чуть сгорбившись, со взглядом, прикованным к одной только ему понятной точке. Его лицо застыло, стало жёстким, словно вырубленным из дерева, и только глаза под очками-консервами, сузившиеся до тёмных щелей, жили отдельной, лихорадочной жизнью.
Внезапно море впереди дрогнуло. Не от ветра, не от волны. Будто под самой поверхностью тяжело повернулось огромное тело. По воде пошла странная ломкая рябь, и среди пены на миг выступила тёмная, почти чёрная штанга, тут же скрывшаяся снова, оставившая на волнах борозду от перископа.
— Вижу! — выкрикнула Вася.
— Давай!
— Сброс! Бомбы ушли!
Стаховский не отвечал. Он уже изо всех сил тянул штурвал на себя, преодолевая силу притяжения планеты.
Гидроплан выровнялся, лихо понёсся над самыми волнами и на кратчайшее мгновение для Василисы всё слилось в один оглушительный аккорд чувств: ревущий мотор, хлещущий в лицо ветер, соль на губах, блеск воды, резкое движение рычага. Она не могла видеть, что там творится за спиной, но почувствовала, как охнула бездна, принимая в себя высвободившуюся энергию взрывчатки, и уже знала, что за этим последует — пена, фонтан, брызги и медленно оседающий в волны «айсберг» подводного взрыва.
Они рванули вверх. Самолёт снова затрясло, хвост дёрнуло, будто его опять схватила невидимая рука. Потекли томительно долгие секунды. Ничего не происходило, только море катало внизу тяжёлые складки волн. Госпитальное судно продолжало идти, как по линейке, а сердце колотилось так, что, казалось, заглушало даже рокот мотора.
Вдруг вода вздыбилась. Не одним столбом, как прежде, а длинным, пологим холмом, словно море выдохнуло долго сдерживаемое негодование. По поверхности пошли ломкие расходящиеся круги, и между ними, тяжело, неохотно, начала подниматься тёмная громада. Сначала — едва заметный овал рубки, словно гигантский тевтонский шлем, потом — длинный, мрачный корпус, покрытый полосами струящейся воды и клочьями пены, широкий и блестящий, как спина кита. Море вокруг подводной лодки бурлило, захлёбывалось, и казалось, будто волны, наталкиваясь на сталь, вскипали от ярости.
На госпитальном судне наконец-то заметили опасность, на вахте тревожно и часто зазвенел корабельный колокол, а через минуту транспорт начал медленно, неохотно отворачивать, меняя курс и увеличивая ход. Дым из его труб повалил гуще — механики в котельном отделении не жалели угля.
Подлодка всплывала медленно, неохотно, как огромный дракон, которого разбудили и вынудили выбраться на поверхность. Внешне на субмарине не было никаких повреждений, винты её молотили воду, образуя чёткий белёсый след, лодка держалась на воде идеально ровно, без дифферента и без заваливания на бок, и шла к санитарному кораблю неимоверно шустро. Василиса, не отрывая глаз от подводного хищника, пыталась обнаружить хотя бы какой-то след бомбометания — масляное пятно, дым, вмятины, но ничего не находила, зато увидела другое — то, чего они больше всего опасались.
У тонкого лисьего носа субмарины вскипело облако ослепительно белой пены, словно чудовище сделало резкий выдох. Из этого бурлящего хаоса вырвалась стремительная стальная сигара, выброшенная в воду невидимым пращником: она прорезала волны, оставляя за собой идеально ровную кильватерную дорожку, словно свежий шрам на теле океана. Пенный росчерк, прямой и безжалостный, устремился к госпитальному судну. С высоты торпеда выглядела как стрела, за которой тянется шелковая нить. Море у торпедного аппарата ещё волновалось узорами из пузырьков воздуха, напоминающими рассыпанный жемчуг, в то время как сама самоходная мина уже набрала крейсерскую скорость в 30 узлов, оставляя за собой морозный белый шлейф.
— Командир! Торпеда! — заорала что есть мочи Василиса, схватившись за ручки «Максима».
Стаховский гораздо раньше всё увидел сам и гидроплан уже перешёл в пологое пикирование. Торпеда почему-то никак не могла уйти под воду. Она шла, зарываясь носом в набегающие волны и вновь безвольно выпрыгивала на поверхность.
— Огонь в створ кильватерного следа! — скомандовал он. — попробуй повредить рули или винты.
Пулемёт Василисы заговорил длинными, захлёбывающимися очередями. Пули взбивали каскады брызг там, где предположительно находилась корма стальной сигары.
Торпеда скользила по поверхности моря ровно, нагло, и от этой её бесстрастной целеустремлённости становилось страшно. Она не металась, не сбивалась, не искала — просто приближалась, как приговор, написанный тевтонским готическим шрифтом на бирюзовой черноморской воде. Госпитальное судно казалось беззащитным большим белым храмом, решившим спрятать за своими стенами всё живое, что ещё не успело умереть. На палубе уже заметили приближение опасности: там, отчаянно жестикулируя, метались фигурки, кто-то, кажется, пытался что-то кричать, но гул мотора и ветер рвали звуки в клочья.
Пули «Максима» жестокосердно впивались в воду, оставляя на ней мгновенные, злые всплески. Некоторые чертили длинные пологие проборы на волнах и потом неохотно исчезали в пучине. Другие сразу уходили в глубину, бессмысленно и быстро, как будто сами стыдились своей беспомощности.
Василиса стиснула зубы до боли. Вся её фигура, напряжённая и худая, казалась вытянутой струной. Она вела огонь короткими очередями, стараясь угадать тот самый миг, когда торпеда окажется на линии прицела. Но самолётик болтало, и стальная сигара, уже набравшая ход, никак не хотела попадать в прицел: в ней было слишком мало видимого, слишком много смертоносной скорости. Только пенный, жемчужно-белый след её, безошибочно выдавал местоположение торпеды и направление её движения.
С тяжёлым рокотом гидроплан вынужденно проскочил непокорную цель и Стаховский сразу отвернул в сторону, чтобы случайно не врезаться в охраняемый корабль. Плавучий госпиталь уже развернулся к немцам задом, к берегу передом, и самоходная мина в считанных метрах проскочила вдоль борта судна, бессильно уходя на циркуляцию под воздействием кильватерной струи из-под винтов.
— Промазали! — радостно завопила Василиса, вскидывая вверх руки.
Но в этот же момент рядом с бортом госпитального корабля вырос белёсый фонтан, и сквозь гул винта по ушам низко и басовито ухнуло. Стрешнева посмотрела назад и увидела, как на палубе подлодки расцвёл огненный тюльпан, и сразу же по волнам уже недалеко от другого борта плавучего госпиталя с невыносимой жестокостью ударил второй снаряд. Третий прошёл выше палубы, разорвал воздух над трубой и, взметнув воду, шлёпнулся в море далеко впереди по курсу. Сразу грохнул ещё выстрел, потом следующий — уверенно, с холодной расчётливостью ложась всё ближе и ближе к беззащитному пароходу. Командир подлодки явно желал выполнить приказ, ради которого его субмарина проделала такой длинный путь. Плавучий госпиталь ушёл из зоны уверенного поражения торпедами, но для 105-мм корабельной пушки дистанция стрельбы была вполне комфортной, можно сказать — пистолетной.
Стаховский чуть не царапнул крылом по волне, в низком вираже разворачивая машину в сторону подлодки. Расстояние составляло больше километра, нечего было и думать о прицельной стрельбе с такой дистанции, но задача была хотя бы напугать, хотя бы сбить прицел.
Василиса, уже ничего не видя, кроме чёрной точки вражеского орудия, вдавила гашетку до предела. Пулемёт зарычал, рассыпая горячие гильзы. Они бились о стойки, катались по полу, подпрыгивали в дрожащем коробе. Воздух наполнился едким запахом сгоревшего пороха.
Ещё доворот. Пулемёт снова затрещал короткой очередью и замолк, расстреляв полностью ленту, но немецкий расчёт пригнулся, ушёл с линии огня, рассыпавшись по палубе, потерял темп, и этого было достаточно, чтобы следующий орудийный выстрел так и не прозвучал.
Василиса рванула крышку короба с такой силой, что едва не сорвала ногти. Пальцы, липкие от масла и пороховой копоти, подчинялись голым инстинктам. Новая лента, тяжёлая и холодная, змейкой скользнула в приёмник.
— Быстрее! — проревел Стаховский, заглушая свист ветра. — Сейчас очухаются!
Василиса не ответила, с силой захлопнула крышку, дёрнула ручку затвора. Хруст металла в этот миг показался ей громче пушечного выстрела. Немцы у орудия подлодки уже успели оправиться от замешательства: один из артиллеристов вцепился в маховик, разворачивая ствол пушки навстречу нахальному самолётику.
Стаховский хирургически-точным движением тронул штурвал, выровнял машину, создавая максимально комфортные условия для стрельбы. Василиса приникла к прицелу. Ей казалось, что она могла различить лица людей на палубе — искажённые напряжением, серые на фоне тёмной стали, но это было невозможно — расстояние было явно больше двух сотен метров, когда пальцы привычно вдавили гашетку и «Максим» зашёлся в яростном, сплошном треске.
— Получайте, сволочи! Хенде хох, гады, — кричала Вася, подметая свинцом железный хребет хищницы.
Свинец распорол пространство между небом и водой. Длинная, кровожадная очередь прошила палубу подлодки, выбивая искры из ограждения рубки и самого орудия. Фигурки у пушки буквально смело с палубы; те, кто не успел прыгнуть в люк, повалились на железный настил, сражённые свинцовой метелью. Расчёт орудия перестал существовать как скоординированное целое — кто-то откатился к борту, кто-то остался неподвижно лежать на стальных листах.
Стаховский дёрнул штурвал на себя, уводя машину в небо. Тяжело дыша, он оглянулся: орудие на подлодке замолчало, сиротливо задрав ствол в пустоту. Над палубой субмарины вился сизый дымок, а госпитальное судно, белое и гордое, медленно разворачивалось, уходя прочь от места несостоявшейся казни в сторону береговых батарей. Задача была выполнена ценой полного исчерпания топлива на форсажных виражах.
Двигатель чихнул, пропустил такт и внезапно смолк. В наступившей тишине был слышен только свист ветра.
— Ну что, сударыня, — Стаховский вытер пот со лба, перехватывая штурвал поудобнее, — помнится, вы предлагали не обращать внимания на расход топлива? Ну-с, а теперь топливо обратило внимание на нас…
Гидроплан плавно коснулся воды, запрыгал по волнам и замер в полумиле от того места, где только что решалась судьба плавучего госпиталя, аккурат между ним и подводным охотником. Теперь они сами превратились в заманчивую мишень на безбрежной водной глади.
— Недалеко же мы отбежали, — нервно усмехнулась Василиса, глядя приближающуюся стальную хищницу.
Подлодка не спешила. Ей больше не нужно было прятаться и торопиться. Она приближалась медленно, лениво и уверенно. Вода от её бортов расходилась тугими тёмными валами.
— Надо же, какие обидчивые, — усмехнулся Стаховский, — не стали уходить. Кажется, сильно огорчились…
— Ух! — примерно в полусотне метров от гидроплана в воздух взвился фонтан воды от разрыва снаряда. Германский капитан, рассвирепев, решил уничтожить настырное насекомое, испортившее ему охоту.
Стаховский резко дёрнул штурвал, будто мотор ещё мог откликнуться на его призыв, но машина только жалобно качнулась на волне.
Василиса обхватила пальцами ручки пулемёта, хотя прекрасно понимала, что это практически бесполезно. Полмили — почти километр на неустойчивой платформе, качающейся на волнах, не внушали особых надежд на точную стрельбу, однако молчать было ещё хуже, и, аккуратно выставив прицел, Василиса нажала на гашетку.
Пулемёт затарахтел яростно и торопливо, будто сам понимал, что времени на раздумья не осталось. Первая очередь легла далеко слева, вспоров серую воду цепочкой белых всплесков. Вторая прошла около самого борта. Третья ударила по рубке, и на тёмном боку подводного охотника вспыхнули сухие, злые искры.
— А вот это им не понравится, — процедил сквозь зубы Стаховский.
Словно в ответ, с лодки рявкнуло орудие. На этот раз снаряд лёг совсем рядом. Гидроплан встряхнуло так, что поплавок тяжело шлёпнул по воде, а на Василису обрушился холодный солёный душ. Она отфыркнулась, смахнула мокрую прядь с глаз и снова вдавила гашетку. Лента дёргалась, звенела осыпающимися гильзами, ползла через приёмник. Пули полосовали воду, с визгом рикошетили от металла, потом на палубе лодки один моряк раскинул руки, другой метнулся назад и исчез за надстройкой…
— Точно не нравится! — выдохнула она удовлетворённо.
Радость прожила не больше секунды. Чёрный ствол орудия расцвёл ярко-жёлтым цветком, море прямо перед гидропланом встало на дыбы, поднявшись на несколько метров и накрыло экипаж всей своей оглушительной массой.
Пока готовится продолжение:
Пари с генералом, война с дядей за наследство и запуск типографских станков. Корсет и предрассудки — не помеха для той, что не боится испачкаться в краске! https://author.today/work/552993