Винт гидроплана конструкции Дмитрия Павловича Григоровича, уроженца русского города Киева, выпускника Льежского политехнического и Петербуржского технологического, основателя и руководителя собственного авиастроительного завода, перемалывал черноморский воздух с тяжёлым, влажным рокотом. Чёрное море призывно нежилось под крыльями биплана, неправдоподобно спокойное, умиротворённое и даже праздничное, будто июльское солнце набросило на него кружевную мантилью со стеклярусом, и она блестела и дрожала на ветру. Линия горизонта далёкая и чистая, мерцала и манила мистической серебряной полоской, словно за ней начинался иной мир, сокрытый от глаз случайных соглядатаев.

Они летели так низко, что Василисе казалось — если бы море поднялось чуть выше, оно непременно коснулось бы фанерного брюха нахальной стрекозы. Корпус, окрашенный в тусклые военные тона, расталкивал мокрый воздух с упрямой, неуклюжей уверенностью машины, которой дано быть одновременно красивой и опасной. Плоскости крыльев — широкие, гнуто-натянутые, как паруса, — дрожали, опираясь кусочек солёного неба. Звенели и подрагивали растяжки. Мотор гудел, словно огромный, сердитый шмель.

Бакланы и чайки снимались с воды, чуть только тень гидроплана накрывала волну. Чайки вспархивали резко, всплескивая белыми крыльями, будто море бросало в воздух пригоршни пепла и снега. Бакланы, тяжёлые, солидные, с блестящими шеями, смотрели на рокочущую машину насторожённо и зло, как старые рыбаки, недовольные чужаком. Словно огромная шумная гагара вторглась в их владения, и птицы недовольно снимались с рыбных мест, ругаясь на своём бакланьем языке.

Василиса смотрела вниз с тем сосредоточенным любопытством, которое бывает у человека, впервые оказавшегося на увлекательном сеансе документального кино про зарождение отечественной авиации. Набегающий воздушный поток дёргал воротник реглана, забирался за пазуху, трепал выпавшую из-под шлема прядь волос, холодил кожу лица, но Василиса не замечала этих мелких неудобств. Её внимание было приковано к морю, к грядам прибрежных скал, к белым полосам прибоя у каменистых берегов, к горам, кажущимся в жарком мареве не грозными исполинами, а ленивыми китами, выброшенными на берег.

Она понимала, как обманчиво это спокойствие, знала по личному опыту, что война вполне может выглядеть как сейчас — тихим, красивым, умиротворённым утром. Кажется, ничто не предвещает беды, но пройдёт секунда, две — и всё поменяется!.. Где-то здесь, в этом аквамариновом безмолвье, затаился враг — невидимый, притихший, безжалостный. Подлодка, как всякий тайный убийца, не любит оставлять следов своего присутствия — ни флага, ни дыма, ни улик… Лишь иногда море будто чуть потемнеет, словно в его толще скользит тень огромной рыбы. Это может быть игрой света. Может быть тенью облака. Может быть обманом зрения…

Василиса всматривалась в вглубь волн до рези в глазах, переводила взгляд с одной водной полосы на другую, с колеблющихся бликов на тёмные просветы, с далёких прибрежных скал на колышущееся водное пространство, но не могла уловить ничего подозрительного. Где-то там, между сверкающей гладью моря и чёрной бездной, должна скрываться цель, ради которой они уже почти час кружат над этим пятачком моря, где, по всем расчётам, затаился враг… Но море молчало.

Капитан Стаховский, сидящий за штурвалом позади Василисы, был спокоен и сосредоточен. Он не крутил головой, не делал резких движений и вообще не проявлял никакой видимой активности, будто сам был частью машины. Как все опытные лётчики на войне, он не позволял себе эмоций, не удивлялся окружающим красотам и не выказывал неудовольствия безрезультатностью поиска. Стаховский внимательно держал курс, регулярно подправляя его так, чтобы удобнее было осматривать поверхность. Гидроплан ходил удлиняющимися восьмёрками: всё шире, всё дальше, рисуя в небе огромные знаки бесконечности, упрямо выискивая и не находя желаемое.

Зона поиска расширялась, а результата всё не было. Только море, солнце, слепящая голубизна, тихая дрожь горячего воздуха да горы Аджарии, опустившие свои подошвы в прохладу Чёрного моря. Их зелёные склоны, местами иссечённые серыми каменными прожилками, спускались к воде мягкими уступами. На дальних склонах белели редкие облака, цепляясь за вершины, как клочья ваты. С высоты можно было разглядеть узкие полоски дорог, крошечные селения, сады и рощи, и всё это дышало такой спокойной, земной жизнью, что сама мысль о торпедах, минах и подводной охоте казалась нелепой. Где-то там, у подножия гор, работали люди, созревали фрукты, скрипели колёса телег, смеялись дети, судачили в тени женщины, и всё это сосуществовало рядом с войной, не зная о ней или делая вид, что не знает.

Василиса поймала себя на странной мысли: будто это не они ищут подлодку, а подлодка ищет их, прячась под ослепительной красотой, как стилет под вышиванкой.

— Через четверть часа возвращаемся! — прокричал в переговорную трубу Стаховский.

Его голос наложился на гул мотора сухо и буднично. В его словах не было ни тревоги, ни сомнения — только точный расчёт человека, который знает цену времени.

Василиса, не сводя глаз с воды, поморщилась, хотя пилот этого, конечно, не видел.

— Почему так скоро? — спросила она, стараясь перекричать ветер.

— Топлива в обрез, — ответил Стаховский. — Если задержимся, до авиаматки не дотянем.

Она обернулась, посмотрела на его неподвижную фигуру, на шлем, на очки-консервы, из-за которых он казался родственником стрекозы, на очертания плеч под лётной одеждой. Мотор продолжал гудеть, корпус самолёта поскрипывал, а под ними всё так же лежала спокойная, равнодушная водная гладь, на которой не было ни единой определённой приметы врага.

Гидроплан снова лёг на расширяющуюся восьмёрку. Василиса, прищурившись, ещё раз принялась осматривать сверкающее, мирное и обманчивое Чёрное море. Она прижалась к краю борта, до боли вглядываясь в бесконечную синеву, которая сверху казалась монолитной и непроницаемой. Гидроплан грузно завалился на крыло, заходя на очередной изматывающий круг. Стаховский молчал, и это молчание давило сильнее рёва мотора: в нём читалось нарастающее раздражение человека, который привык верить приборам и глазам, а не женскому предчувствию.

«Думай, Вася, думай», — приказала она себе, зажмурившись.

В памяти, как старая колода карт, начали перелистываться страницы. Мемуары известных лётчиков, пожелтевшие страницы «Техники молодёжи», обрывки разговоров в папиной кампании, которые она слушала когда-то, затаив дыхание. Где-то там, в нагромождении морских баек, была запрятана крошечная деталь. Как они находили железных акул в эпоху, когда приборы дистанционного обнаружения субмарин казались сказкой из будущего?

Перед глазами всплыли слова какого-то ветерана, прочитанные вместе с остальным валом информации о подводниках: «Подлодка, она ведь такая грязнуля…»

Василиса открыла глаза и опять кинула взгляд на волны. Прямо под крылом чайка стремительно порхнула вниз и исчезла, разрезав водную гладь. Секунда, вторая, третья… Птица не появлялась на поверхности, но на том месте, где она ушла под воду, осталось едва заметное возмущение, крошечный след, который не успел сгладиться.

Её будто прострелило электрическим током от внезапной, кристально чистой догадки. Они искали объект: тень в глубине или стальной корпус на поверхности. Но на такой малой высоте блики солнца на волнах работали как зеркальный щит, скрывая всё, что находилось глубже метра.

«Надо искать не её. Надо искать то, что она оставляет после себя», — пронеслось в голове.

Василиса схватила раструб переговорной трубы и крикнула, перекрывая свист расчалок и едва не сорвав голос от волнения:

— Надо подняться! Иван Иванович! Выше! Здесь мы её не увидим!

— Выше? — донеслось недоумённое через гул. — Да с высоты мы и того меньше разглядим!

— Не лодку! — почти приказала она, и в её голосе зазвенела уверенность. — След! Мы будем искать её след! Мусор, пятна, муть со дна!

Стаховский недоумённо повернул к ней голову: — Что?.. — спросил, словно не расслышал.

Василиса обернулась назад, ближе к нему, преодолевая гул мотора и хлещущий в лицо ветер.

— Если подлодка идёт по мелководью, её винты, как гигантские миксеры, взбивают донные отложения. Они поднимают со дна муть, которая не оседает сразу, а тянется длинным хвостом за субмариной, — прокричала она.

Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором читалаось удивление не столько сказанным, сколько уверенностью, с которой она это произнесла.

— Откуда вам известны такие тонкости? — возразил он строго, голосом следователя на допросе.

Василиса уже и сама не могла бы толком объяснить, откуда ей пришла в голову эта мысль — то ли из обрывков слышанных разговоров, то ли из той странной внутренней памяти, которая в последнее время всё чаще подсказывала ей вещи, будто уже однажды прожитые. Но мысль была ясной, почти зримой.

— Это же просто логика, Иван Иванович! — с горячностью ответила она. — Грязный след на мелководье оставляет любой баркас. Если подлодка нырнула на глубину или если она идёт по мелководью, винты должны мутить воду. С высоты это лучше видно, чем с поверхности моря. Бурый шлейф Даже если бы она стояла на месте и только подрабатывала винтами…

Стаховский неожиданно хмыкнул. В этом хмыканье слышалось и осторожное сомнение, и готовность проверить чужую догадку — то, что отличает настоящего лётчика от упрямого дурака. Несколько секунд он ещё сосредоточенно вглядывался в водную поверхность, словно прикидывая, стоит ли тратить драгоценное топливо на очередную попытку поиска, потом коротко бросил:

— Держитесь.

Гидроплан задрожал иначе, напряжённее, и начал карабкаться вверх.

Море стало отступать и проваливаться. Только что оно было живой, близкой стихией, готовой плеснуть в лицо солью и брызгами, — теперь оно распластывалось внизу шире, ровнее, превращаясь в огромную карту, на которой свет, глубина и движение начинали читаться совсем иначе. Блики, мешавшие глазу на малой высоте, теперь дробились, полосы мелководья проступали светлее, песчаные банки выделялись бледными пятнами, а там, где дно уходило круче, вода слоилась густой бархатной синевой.

И почти сразу Василиса увидела след. Сначала ей показалось, что это просто неровность цвета, длинная размытая тень под водой. Но тень вырисовывалась слишком контрастно, была слишком мутной, слишком живой на фоне ясной прозрачности мелководья. Она тянулась неровным шлейфом, будто кто-то волок по дну гигантский плуг, перемешивая ил и песок. В одном месте след расширялся, расползаясь веером, в другом стягивался в более узкую, определённую полосу.

— Там! — почти вскрикнула Василиса, вытянув руку. — Левее! Видите?

Стаховский немедленно довернул машину.

Теперь и он увидел. Это было ясно даже по тому, как он подался к приборной доске и чуть накренил гидроплан, чтобы обеспечить более качественный обзор.

Бурый расплывающийся след тянулся строго на юг. Там, где лодка проходила раньше, ил уже успевал разойтись шире, мутное облако распухало и теряло очертания. Там, где она шла позже, след оставался плотнее, уже, свежее. Эта простая разница вдруг сделала невидимое видимым: почти безошибочно читалось направление движения.

Подлодка шла в сторону Турции. Прямо навстречу госпитальному судну.

Василиса напряглась. В известной ей, тщательно изученной и скрупулёзно описанной истории этой войны лодка никуда не уходила. Она таилась в засаде там, куда пришла накануне, терпеливо подстерегая в засаде свою жертву. Всё должно быть иначе!.. Всё уже однажды было иначе!..

«Скорее всего, это мы её спугнули!» — ужаснулась Василиса.

Следующая мысль была настолько морально тяжёлой, что Василиса буквально ощутила это физически… Или это гидроплан поднял ном и её вдавило в сидение?.. Может ведь случиться так, что уже их появление в этом месте и в это время изменило ход событий? Стремясь найти и обезвредить угрозу, они спугнули её, и теперь эта железная тварь ползла к новым приключениям, и Бог весть какими новыми бедами это грозит!..

Стаховский снова взглянул на часы, потом на приборы.

— Всё, — сказал он жёстко. — Хватит. Поворачиваем назад.

Василиса резко обернулась к нему: — Нет!

Капитан, кажется, не сразу поверил, подумал, что ослышался.

— Что значит — нет?

— Иван Иванович! — Она сама удивилась твёрдости собственного голоса. — *Лодка ушла из того квадрата, про который мы знали. Если мы сейчас вернёмся назад, обратно до атаки по нашему плавучему госпиталю можем не успеть, а следующий разведчик вообще её не найдёт — муть осядет, след потеряется!

Стаховский молчал, но она почувствовала, как он внутренне напрягся. Он не спорил — думал.

— Санитарный транспорт идёт своим курсом, — торопливо добавила Василиса. — Лодка следует ему навстречу. Если мы улетим, не успеем вообще никого предупредить об опасности! А уж помочь — тем более!

Море под ними было по-прежнему удивительно спокойным. Бурый след, казавшийся с высоты почти безобидным, неспешно указывал след субмарины. В этой тишине, в этой праздничной ясности дня всё сказанное прозвучало особенно зловеще.

Стаховский помедлил, спросил, сверля Василису взглядом — И что вы предлагаете?

Вопрос был сухой, почти служебный, но за ним стояло главное: он допускал, что ответ у неё есть.

Василиса глубоко вдохнула солёный, бензиновый воздух.

— Преследовать немцев не оглядываясь на топливо, — выдохнула она в переговорную трубу.

Сказала и коротко, резко обернулась к нему. Даже сквозь очки она поймала на себе его взгляд — тяжёлый, пронзительный, недоверчивый.

— Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю. — Теперь, когда слова уже были произнесены, отступать было некуда. — Сколько сможем, надо тянуть за ней. Следить. Успеть к госпитальному судну раньше неё… Предупредить… Да что! — атаковать наконец!.. Может, получится её долбануть или хотя бы отпугнуть!

— А потом? — возразил Стаховский. — Когда кончится топливо?..

Василиса ещё раз быстро взглянула на зелёные склоны Аджарии, светлые полосы прибоя и улыбнулась: в 1916-м это была территория Российской империи!

— Берег рядом, — ответила она нарочито спокойно. — Там свои. Не пропадём.

Стаховский ничего не сказал. Только крепче сжал штурвал.

Гидроплан уверенно качнулся, словно и сам ждал этого решения от человека, который вёл его над морем. Несколько долгих секунд было слышно ровное, натруженное биение мотора да свист ветра в расчалках. Василиса смотрела проплывающий мимо берег, а Стаховский — вниз — на бурый след, который медленно, упрямо полз по мелководью, как дорожка от раны, которую нанесла этому мирному взморью стальная рыбина.

Если сейчас повернуть назад, всё ещё можно сделать по уставу — как требуется, правильно, разумно. Вернуться к авиаматке. Доложить. Дождаться приказа. Сохранить машину. Зато — потерять судно, бросить раненых! Война не любит опоздавших донесений…

Стаховский выдохнул так решительно, будто вместе с воздухом выпускал последние остатки сомнения.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Посмотрим, кто кого переупрямит.

Не снижаясь, он повёл М-15 вдоль бурого следа — к югу, туда, где спокойное летнее море превращалось в линию фронта.

* * *

Историческая справка:

В реальной истории 1916 года 25 июня по старому стилю госпитальное судно «Вперёд» рано утром вышло из Батума в Трапезунд за ранеными. В 9:35 в 32 милях от Батума и в 2 милях от берега, напротив Ризе немецкая подводная лодка SM U-38 без предупреждения торпедировала транспорт. «Вперёд» затонул вскоре после атаки. На борту в момент гибели не было раненых солдат, но погибли семь человек: четыре матроса, кочегар, санитар, мальчик-доброволец и комендант судна — отставной контр-адмирал Альфред Вильгельмс.

В нашей истории оно идёт из Трапезунда в Батум с ранеными на борту, то есть в случае потопления риск многочисленных жертв увеличивается.

* * *

Ко дню России:

Покров над Троицей: https://author.today/work/218929

⚡️Потомки героев Куликовской битвы под стенами обители.

⚡️Закулисье Ватикана. Союз непримиримых ради похода на Москву.

⚡️Завещание Сергия Радонежского.

«Отечество падёт, когда церковь наша не сможет выставить на битву ни одного Пересвета…»

Книга вышла в печати. Бот заказа на Озоне: https://ozon.ru/t/0vAK1KG