Когда Мирский в тишине штабного кабинета отчитывался перед адмиралом Новицким, огромный кран на палубе авиаматки, завывая лебёдками, нежно, словно кормилица младенца, опускал на длинные пологие волны Чёрного моря летающую лодку М-15 с бортовым номером 26.

До места назначения оставалось ещё больше ста морских миль, но гидроплан с полным баком уже был вполне способен долететь до побережья и вернуться обратно. Когда немецкая «стальная акула» уже рыскала где-то у побережья, принюхиваясь к запаху добычи, ждать и бездействовать было мучительно, неправильно, и Стаховский приказал готовиться к первому вылету.

Над палубой авиаматки, застывшей посреди лазурного безмолвия, парили вездесущие бакланы, раздавался грохот лебёдок и зычные команды с морскими загибами, витал терпкий дух касторового масла и бензина — благовония новой эпохи.

Подготовка самолёта напоминала мистический ритуал — с осторожными прикосновениями и пассами, с внимательным изучением какой-то детали, как самурай разглядывает цветок сакуры, и даже с коленопреклонением, когда требовалось заглянуть под крыло или под брюхо гидроплана. Механики с бухгалтерской дотошностью проверяли каждую мелочь, ощупывали грубыми пальцами тонкие стальные тросики — нервную систему этой деревянной птицы; пробовали на прочность натянутые расчалки, похожие на струны арфы.

Гидростатические глубинные бомбы конструкции капитана II ранга Аверкиева, чёрные и гладкие цилиндры с острым носом, осторожно нанизывались на стальные штыри и подвешивались по обе стороны от стрелка. Пулемёт «Максим» кормили длинной лентой патронов, хищно поблёскивающие на солнце.

Сердце М-15 — двигатель Hispano Suiza — отозвался на проверку басовито и уверенно, выплюнул облачко сизого дыма, кашлянул, словно проснувшийся зверь, и наполнил воздух густым, масляным басом. Сначала робкий, потом всё более настырный, его рокот расправлялся над водой, как невидимое знамя, поспешно, жадно, с надрывом и упоением рвущегося вперёд зверя, спрятанного в недрах неказистого корпуса, похожего на ведро.

Незадолго до всей этой суеты Василису общими усилиям превратили из девушки в воздушную амазонку. На неё натянули тяжёлый кожаный реглан, самый маленький из найденных баталером, пахнущий дублёной шкурой и приключениями. Поверх причёски легла тугая шнуровка шлема, скрывшая волосы, а широкие очки-консервы превратили её лицо в маску загадочного инсектоида. Роскошный шёлковый шарф, чтобы не натереть шею о грубую кожу, неизвестно как попавшие на корабль чакчиры с высокими сапогами на шнуровке для верховой езды и перчатки с раструбами довершили облик, хотя здорово снизили подвижность, но выбирать было не из чего.

Поручик Северский, руководивший преображением Стрешневой, стоя у леера, смотрел на гидроплан взглядом, полным бессильной зависти. Он сам жаждал взмыть ввысь с этой удивительной женщиной, но у поручика был свой штатный бортстрелок, чья кислая физиономия усиливала меланхолию Жоржа.

Стаховский дал газ. М-15 встрепенулся, побежал по воде, взбивая каскады солёных брызг, на мгновение затмивших весь белый свет радужным веером. Несколько секунд «езды по булыжникам» — и тяжесть воды отпустила деревянное брюхо. Море, только что находившееся на расстоянии протянутой руки, стремительно проваливалось вниз, превращаясь в бескрайнее полотнище мятого синего шёлка. Летнее тепло мгновенно сменилось пронзительным, по-осеннему зябким ветром, жадно забиравщимся в каждую свободную щель одежды, напоминая о том, что небо не любит неженок.

Василиса погладила борт кабины и сквозь толстые перчатки почувствовала, как подрагивает живое дерево и натянутое полотно. Этот самолёт не был машиной в привычном понимании человека двадцать первого века. Он был хрупким стрекочущим насекомым, сшитым из фанеры и дерзости, которое каким-то чудом держалось над морской бездной.

Для подавляющего большинства людей будущего столетия воздушный полёт — стерильная процедура: мягкое кресло, иллюминатор-телевизор и мерный неслышный гул двигателей за звуконепроницаемой обшивкой. Здесь же небо наваливалось на дерзнувших подняться в воздух всей своей первобытной, грубой, натуральной жестокостью.

Сразу после взлёта, при наборе высоты, гидроплан попал в зону турбулентности. Теперь ветер не просто дул — он бил, пытался вырвать Василису из кресла стрелка, как чужеродную деталь, тянул в расчалках и тросах высокую, тоскливую ноту, похожую на крик умирающей чайки. Всю конструкцию гидроплана так швыряло и трясло, что Василиса почувствовала себя песчинкой, зажатой в кулаке великана.

Ни парашютная свобода падения, ни атмосферная левитация дельтаплана не создавали столь пугающего ощущения уязвимости. Ветер, союзник дельтапланеристов и враг парашютистов, здесь был чем-то третьим: не помощником и не противником, а безразличной, дикой силой, которая не собиралась ни помогать, ни покоряться.

На дельтаплане Василиса воспринимала возню воздушной стихии под крылом, как упругую, послушную, почти дружелюбную. Для парашюта она была колесом фортуны: куда понесёт — так тебе и надо, человеку оставалось только положиться на волю Божью и молиться. Но гидроплан упрямо не доверял ветру. Он штурмовал воздушную стихию, как крепостную стену, продирался сквозь неё, как маленький пароход через штормовую волну, ломился, словно кабан через ельник — с хрустом, с натугой, с отчаянным желанием не быть остановленным.

Когда они со Стаховским первый раз летали над бухтой Севастополя (весьма недолго и невысоко), воздух показался ей там всего лишь неровной извилистой дорогой, а сейчас этот путь словно ускользал из-под ног, рассыпался, как мост из гнилых досок. Ей казалось, что гидроплан ухватили невидимые руки гиганта, и тот резвится со своей хрупкой игрушкой.

Каждый срыв в воздушную яму длился томительно долго, в него успевали поместиться и молитва, и проклятие, и раскаяние, и безумный, жадный восторг жизни, когда тело, утратившее весомость, вновь обретало его и движок тянул стрекозу обратно к Солнцу.

Мир потерял устойчивость. Горизонт, этот вечный бухгалтер мироздания, который аккуратно делит вселенную на небо и море, сошёл с ума и пустился в пляс: он то громадился, то валился набок, то вовсе исчезал, уступая место хаосу из серо-синих полос, бликов, туч, брызг света и мутной пустоты. Море внизу уже не было гладью — оно напоминало огромную, скомканную звериную шкуру, по которой пробегает судорога. Чёрное море ежеминутно меняло облик, прикидываясь то чешуёй исполинской рыбы, то складками тёмного атласа, то мышцами чудовища, ворочающегося на сине-зелёном ложе.

Стрешневой начало чудиться, что она — невольный участник спора между морем и небом за право владеть ею. Море тянет вниз — в стелющиеся под ногами волны. Небо уносит вверх — в бесконечную пустоту и бешеную свободу. А гидроплан, этот деревянный стрекозий скелет, трещащий, кряхтящий, склеенный из фанеры и бумаги, всего лишь последняя тонкая запятая между двумя безднами.

Очередной удар подбросил кабину так, что сердце на миг застряло где-то в горле, и Василису пронзила острая, ослепительно ясная мысль: полёт — это не победа над стихией. Это краткое дозволение. Милость, разрешающая хрупкому существу без крыльев и плавников на некоторое время быть чем-то промежуточным между птицей и рыбой — отважным Божьим творением, упрямо не желающим раствориться, утонуть, исчезнуть ни в одной из этих грозных стихий.

Ветер уже не свистел — он визжал, хохотал, выл сразу на тысячу голосов, словно вокруг кабины кружила целая стая невидимых ведьм, дёргая за расчалки, хлопая перкалевыми полотнищами крыльев, пробуя на прочность каждую стойку, каждый шов. Дерево стонало. Перкаль* хлопала и вздрагивала, будто это была не обшивка машины, а мокрая парусина на мачтах корабля, застигнутого шквалом.

Капитан что-то крикнул ей, но ветер тут же унёс его слова, будто не желал, чтобы их поймали. Василиса не разобрала смысла, зато увидела, что он с силой подался вперёд, вцепившись в управление с той бесстрашной сосредоточенностью, какая бывает у людей на краю опасности. Она прильнула ухом к раструбу переговорной трубы и только тогда расслышала его команду:

— Вниз! На дно! Ползи ко мне! Надо сместить центр тяжести! Ложись на пайолы!.. Мигом!

Она торопливо кивнула, отстегнула пристяжные ремни и шмыгнула в трюм летающей лодки, если так можно было назвать крайне ограниченное узкое пространство под ногами между двумя сиденьями.

Заполненное шпангоутами и переплетённое тросами управления, нутро самолёта встретило её запахом сырости, касторового масла и древесной плесени. Василиса буквально втиснулась в узкую щель, словно раздвигая рёбрами жёсткий каркас, который вибрировал так неистово, что зубы начинали отбивать чечётку. Мир сжался до размеров тесного деревянного короба, а вместо бескрайней морской ряби перед глазами оказались лишь замасленные доски пола — те самые пайолы, о которых кричал командир.

Она ползла к центру гидроплана, стараясь не задеть чувствительные тяги, которые жили своей жизнью: то напруживались как струны, то податливо провисали в такт движениям рук пилота, и в этой тесноте чувство уязвимой беспомощности становилось осязаемым до ужаса. Она ползла и понимала, что сейчас достаёт её проклятие — приобретённая на войне клаустрофобия.

Стены тесного корпуса, казалось ей, начали медленно сходиться, сжимая в костлявых объятиях шпангоутов. Воздух становился густым, как клейстер: она вдыхала его — лёгкие отказывались наполняться. Сердце колотилось в рёбра, точь-в-точь как мотор гидроплана.

Василисе стало чудиться, что она находится не в чреве самолета, а в ротной БМПэшке, где, после наезда на мину, её зажало между газовым баллоном и ящиками с боеприпасами, а бандеровские миномёты лупили как сумасшедшие, и боевая машина вздрагивала от близких прилётов. Гидроплан болтало в воздушных ямах, а она, как тогда, гадала — попадёт, не попадёт, загорится, не загорится… И гадала, и молилась, потому что понимала: никто, во время такого яростного обстрела, ей не поможет… «Боже! как жутко… опять этот страх вернулся…» Василиса почувствовала душевное родство с утлой летающей лодчонкой, в чреве которой ей приказано оставаться…

А гидроплан вёл себя не как покоритель воздушной стихии, он был тоже живое, перепуганное существо. Он вздрагивал всем корпусом, как конь, почуявший под ногами хлябь: то вскидывал нос, будто хотел в ужасе встать на дыбы перед невидимой стеной, то вдруг клевал им, как подстреленная морская птица. Его бросало из стороны в сторону с той унизительной лёгкостью, с какой ветер швыряет сорванный с дерева лист, и в каждом рывке была обидная, почти детская беспомощность перед бездонным холодным небом.

«Держаться! Держаться! — шептала Василиса, сомкнув веки, чтобы не так остро ощущать замкнутое пространство. Пальцы судорожно вцепились в шпангоут, сдирая ногти о шершавое дерево. 'Дыши, — приказала она себе, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. — Дыши. Это не могила. Это машина. Она движется и не собирается падать… Хотя нет… вот сейчас именно падает…».

Корпус самолётика очередной раз содрогнулся и ухнул вниз… Василисе показалось, что в преисподнюю. Её подбросило, и она больно ударилась плечом о стрингер. Превозмогая липкий ужас, она заставила себя распластаться, стараясь стать как можно тяжелее, буквально врастая в древесину корпуса. Усилием воли она перенесла фокус внимания с внутреннего удушья — вовне, заставила себя слушать работу мотора, чувствовать спиной каждое движение руля высоты, постаралась представить себя частью механизма, его центром тяжести и точкой опоры.

Слёзы непроизвольно наполняли глаза, а она старательно игнорировала эти американские горки, сосредоточившись на отдельных, совсем не опасных подробностях: стала считать сучки в досках, крохотные тёмные глазки древесины, неровные мазки лака, царапины, оставленные чьими-то каблуками или ящиками. Одна походила на молнию, другая — на сухую веточку, третья изгибалась, как змейка. Пока она их разглядывала, мир сужался до этих пустяков, до безопасной, послушной малости, которая отвлекала и не давала мозгу слететь с катушек.

Вот шляпка медного гвоздя — круглая, тускло блестящая, с крошечной вмятиной посередине. Вот капля масла, застывшая в углублении пола и похожая на тёмный янтарь. Вот где-то впереди коротко звякнул металл, и сразу вслед за тем изменился тон мотора, стал выше, напряжённее, словно пилот там, наверху, сделал какое-то необходимое движение рукой, и машина послушалась.

Она смахнула слёзы, не поднимая лица и снова принялась смотреть на безопасные подробности, на маленький косой луч, на шляпку гвоздя, на собственную ладонь с врезавшимися в кожу полукружьями ногтей, словно именно из этих ничтожных мелочей и состояла теперь вся её надежда: не сойти с ума в тесной, грохочущей, летящей деревянной утробе.

— Давай же, милая, держись! — донёсся сверху сквозь рёв мотора напряжённый голос капитана.

Эта странная нежность в его крике подействовала на неё отрезвляюще. Она не была замурована; она была не одна и тоже приносила какую-то пользу — хотя бы в качестве правильно размещённого балласта.

Клаустрофобия не исчезла, но отступила в сумерки сознания, почуяв, что в этом тесном чреве гидроплана, сейчас для неё просто нет места.

Лёжа на спине, Василиса ещё поёрзала по пайолам, попыталась проползти дальше, пока не уткнулась плечом в сапог капитана и замерла, боясь двинуться лишний раз. Тот, не наклоняясь, на ощупь нашёл её локоть и коротко, почти грубо, подтянул ближе к себе, стараясь то ли устроить её поудобнее, то ли расположить так, чтобы её вес действительно пришёлся туда, куда надо.

— Всё! Проскочили! — услышала Василиса голос капитана — Теперь пойдём спокойно.

Она не сразу решилась разжать кулаки; её пальцы онемели, словно прикипели к ладоням. Но безумная пляска пространства действительно прекратилась. Гидроплан больше не рыдал и не бился в конвульсиях. Он выровнялся, обрёл былую осанку и теперь плавно скользил по воздушному океану, словно смычок по струнам в руке незримого скрипача-виртуоза, перешедшего от резкого стаккато к певучему легато.

Ужом проскользнув обратно на место стрелка, Василиса пристегнула ремни, проверила «Максим» и только потом решилась вздохнуть полной грудью.

Воздух, ворвавшийся в лёгкие, ледяной и чистый, как ключевая вода, мгновенным холодом выстудил все её прежние тревоги, заботы и мелкие мысли из суетной «земной» жизни. Остались только два крыла гидроплана, небесная лазурь и отчаянное, почти болезненное счастье — быть живой песчинкой в самом эпицентре опасной и прекрасной стихии, маленьким бликом на острие гигантской волны времени. Мир опять принадлежал только им — ей и пилоту этой хрупкой скорлупки, порхающей над бездной…

Мир, ещё минуту назад напоминавший разбитое зеркало, в осколках которого метались куски неба и воды, собрался воедино. Память отступила не сразу, а рывками. Она, словно репей, зацепившийся за одежду, не хотела уходить. На мгновение перед Василисой снова вспыхнуло другое небо: по дороге на Волноваху — низкое, серое, рваное, в котором не было ничего, кроме дыма и огня, и посреди — подбитая БМП, перекошенная, тяжёлая, как выброшенный на обочину чугунный утюг. Земля тогда содрогалась от ударов, а Василиса, зажатая внутри, сидела, не имея возможности даже дёрнуться, пока по броне били осколки и весь мир сузился до железной коробки, до собственного сбившегося пульса, до чёрного, бесконечного «сейчас», из которого нельзя выйти и негде спрятаться Но это «сейчас» отступало. Вместо него возвращалась летающая лодка — тесная, пропахшая её страхом и слезами, но живая в своей фанерной хрупкости, а ещё — небо над головой и море внизу, в подбрюшье.

Василиса внимательно посмотрела вперёд. Горизонт, этот великий усмиритель, снова прочертил безупречную линию, отделяя лазурь от индиго. Теперь, когда судорожная тряска оборвалась, море внизу простиралось во всём своём царственном покое. Громадные пенные гребни, казавшиеся сверху крошечными кружевными воротничками, медленно расплывались по иссиня-чёрной толще воды. Тени облаков, только что казавщиеся призрачными преследователями, превратились в мягкие бархатные пятна овнов, которые лениво пасутся на бескрайних водных пастбищах.

Василиса чувствовала, как, утихая, внутри неё оседает пыль пережитого стресса. Это напомнило ей детское состояние, когда однажды, после сильной лихорадки, слабость сменилась предвкушением покоя. Каждый её нерв ещё вибрировал в унисон с рокотом мотора, но это была уже не адреналиновая дрожь, а благородное трепетание струны. Она ощущала себя обмытой этим небом, очищенной от всего наносного.

Солнце, вырвавшееся из-за края кучевого бастиона, ударило в плоскости крыльев, превращая лакированное полотно в сияющее золото. Биплан уже не казался хрупкой игрушкой — он выглядел как древний солнечный бог, расправивший крылья над покорённой стихией.

Два часа моторного тарахтения в пустом небе, над безлюдной пустыней воды, где близость фронта стёрла паруса рыбачьих фелюг и баркасов, — и горизонт дрогнул. Из морской пучины, окутанные золотистой дымкой, медленно выплыли величественные горы Аджарии. Они замерли, как древние титаны, покрытые изумрудными лесами, а их подошвы лизала белоснежная пена прибоя. Дикая, первобытная красота берега надменно контрастировала с той смертельной игрой, что сейчас велась внизу людьми по его кромке.

— Приступаем к работе! — услышала Василиса ставший почти родным голос в переговорной трубе.

Стаховский заложил крутой вираж. Летающая лодка, накренившись, начала описывать плавные круги над прибрежными водами, высматривая в глубине тёмный, продолговатый силуэт притаившегося хищника. Охота началась.

* * *

(*) Перкаль — хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, изготовленная из некручёных нитей. Исторически перкаль использовали:

в судостроении (в т. ч. для парусов) во Франции в конце XVIII — начале XIXвека;

в авиационной промышленности в XX веке — для обивки частей самолётов (крыльев, корпуса).

* * *

Первая книга из серии «Император из стали» https://author.today/work/73583

уже поступила на склады «Озон», с 01 июля надеемся приступить к рассылке.

Заявка на предзаказ книги с автографом автора:

https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScWaHdeQMuSjfSuPn0f6DDes67dt_dW1EEWhR04HKfNAGe7rw/viewform