Поляна, где только что сошлись стенка на стенку матросы с «Краба» и «Императрицы Марии», представляла собой зрелище поистине апокалиптическое. Казалось, здесь добрые сутки пировали и бесновались черти.
Костёр, вокруг которого ещё недавно царило веселье, был безжалостно растоптан: угли рассыпались пожухлыми искрами, а недоеденные куски мяса, сорванные с шампуров, валялись в пыли вперемешку с битым стеклом и вырванной с корнями травой. Повсюду белели в клочья разорванные форменки, валялись бескозырки с золотым тиснением названий кораблей, чернели сиротливо разбросанные ботинки и ремни. Запах жареного мяса смешивался с едкой вонью дешёвого табака, пролитого самогона и с железным привкусом свежей крови.
Мирский, пошатываясь и морщась от боли в отбитых рёбрах, добрёл до старого дуба. Непослушные пальцы ощупали кору, наткнулись на знакомую ткань. Он с трудом натянул китель, судорожно выдохнул и водрузил на голову фуражку, чудом сохранившуюся в этом хаосе. В паре десятков саженей, в густых зарослях терновника, темнел силуэт пролётки. Единственный извозчик, чья лошадь в испуге загнала экипаж в самую чащу, отчаянно и безуспешно дёргал вожжи под аккомпанемент приглушённой ругани.
— Погоди, мил человек, не рви удила, — глухо позвал Даниил, подходя ближе и хватаясь за колесо. — Давай навалимся вместе, вызволим твой транспорт, но с уговором: поможешь мне господ полицейских погрузить и в околоток доставить.
На берегу, точно выброшенные штормом брёвна, в одинаково непрезентабельной позе лежали охотники на человечину, пребывавшие в глубоком беспамятстве после того, как Мирский так неинтеллигентно выключил их из процесса охраны правопорядка.
Через пять минут пролётка, тяжело осевшая на рессорах под грузом массивных бесчувственных тел, грохотала по булыжной мостовой. По дороге городовые начали приходить в себя, но Даниил, дабы не испытывать судьбу и во избежание разборок посреди дороги, с брезгливым презрением повторил свою операцию, ещё раз приложив головы городовых друг об друга, успокоив всерьёз и надолго.
Присутственное место околоточного надзирателя(*), по-современному — офис, оказался одноэтажным казённым зданием из побелённого камня с нечитаемой табличкой на дверях. Небольшие окна с сатиновыми занавесками, приоткрытые из-за южной жары, были покрыты пылью так плотно, что она казалась специальным матовым напылением на стёкла. Деревянное крыльцо у входа хранило следы облупившейся краски, а ступени, изрядно протёртые тысячами ног, давно рассохлись и через щели в досках пробивались тонкие стебли сорной травы.
Мирский, бережно сгрузил «пассажиров» у коновязи и решительно шагнул внутрь.
За коротко скрипнувшей дверью Даниила встретил низкий потолок, прокуренный полумрак, тяжёлый запах ваксы, сыромятной кожи, табака и старой бумаги. Стены, давно потерявшие всякий намёк на свежесть, были увешаны потускневшими портретами венценосных особ, а под ними теснились скамейка, два стула, стол, а на нём — стопка бумаг и пузатый начищенный самовар, неприлично блестящий и нарядный среди грубой поношенной канцелярщины.
Сам околоточный надзиратель был долговяз, щупл, с начинающей седеть щетиной на подбородке и красными от недосыпа глазами; на ремне у него болталась связка ключей, а на лице застыло выражение человека, привыкшего к мелким пьянчугам, уличным дракам и семейным склокам, но никак не к тому, что к его дверям доставят двух бесчувственных стражей порядка.
Полицейский, по всем признакам, уже собирался изволить гневаться, даже вдохнул для этого поглубже, но взгляд его невольно скользнул по погонам морского офицера, и вся заготовленная строгость словно споткнулась и осела. Офицерские мундиры производили на полицейских примерно то же впечатление, что удав на кроликов: флотских побаивались, и это было заметно не только в потупленных глазах, но и в том, как у надзирателя сразу сделались осторожнее движения, тише голос и суетливее руки. (**)
С таким лицом, будто его разбудили среди ночи, он сперва уставился на Мирского, потом — на неподвижные тела у дверей, и наконец снова на мичмана не решаясь признать, что именно ему предстоит оформить явление столь странного груза в казённую обитель.
— Что стряслось, ваше благородие? — выдавил он, наконец, больше шёпотом, чем служебным тоном.
— Несчастный случай, — Мирский решил не терять времени на лишние объяснения, — несоблюдение техники безопасности при работе с источниками повышенной опасности.
Он не повышал голоса и не снисходил до объяснений; в его спокойствии было что-то почти обидное, словно всё произошедшее являлось не драмой, а досадной служебной помехой, которую следовало поскорее устранить. Дежурный слушал, моргая глазами, и всё время переводил взгляд с Мирского то на лежавших у порога, то на собственные руки, будто те могли подсказать, по какой именно форме полагается составлять рапорт о внезапной утрате сознания двумя блюстителями порядка.
— Они… это… сами? — осторожно спросил он, уже понимая, что вопрос нелеп.
— Сами, — отрезал Даниил. — Кстати, вот и сами источники повышенной опасности.
С этими словами он вытащил из кармана и положил на стол личное оружие полицейских.
С этого момента в околотке началась тихая, суетливая возня: кто-то из нижних чинов побежал за лекарем, кто-то принёс воды, кто-то, вытягивая шею, заглядывал из коридора, но все держались на расстоянии. Надзиратель, окончательно сбитый с толку, дважды пытался задать вопрос, но оба раза закрывал рот, так и не сформулировав его.
— Мичман Граф к вашим услугам. Граф — это фамилия, — взял Даниил инициативу в свои руки. — записывайте. Если надо — завтра явлюсь, пояснения дам в лучшем виде. А сейчас — прошу прощения, не в форме, поэтому вынужден откланяться.
Оставив недоумевающего околоточного на пороге его заведения, он велел извозчику гнать к дому Ахиллеса. Перед глазами всё ещё кружился безумный калейдоскоп последних суток, но в мыслях была лишь одна спасительная картина: подушка, тишина и долгожданный сон, способный растворить усталость от этого бесконечного, выматывающего квеста.
Едва пролётка свернула на знакомую улицу, Даниил ощутил, как усталость тяжелой волной навалилась на плечи. Глаза слипались, фасады домов казались вырезанными из серого картона, немыми и равнодушными ко всем людским бедам. Извозчик, погоняя лошадь, время от времени оглядывался через плечо, будто не до конца верил, что для него это неожиданное приключение наконец-то закончилось.
Рабочий люд ещё не возвращался с работы в слободку, и у дома старого моряка в Аполлоновке стояла такая тишина, будто само время, устав от беспокойных странствий, присело отдохнуть у его порога… Только где-то далеко, за крышами, перекликались редкие петухи да стучали по булыжнику колёса уезжающей пролётки. Даниил уже хотел было толкнуть калитку, когда она сама раскрылась и он буквально столкнулся на пороге с хозяином дома. Яличник отступил на шаг, внимательно оглядывая внешний вид постояльца.
— Однако, — понимающе хмыкнул Ахиллес, — ну, пойдём…
Старик отступил в тень прохладных сеней, пропуская Мирского внутрь. Тут пахло совсем по-другому — сушёной травой, старым деревом и рыбным духом, который в этом доме, казалось, пропитал даже стены. Ахиллес, не проронив больше ни слова, подставил плечо, помогая Даниилу стянуть ставший тяжёлым, испачканный в пыли и крови китель. На форменные брюки, пережившие драку, без слёз смотреть было невозможно. Вещи, бывшие утром предметом гордости, теперь выглядели как боевое знамя после проигранного, но честного сражения.
В небольшом дворике за кухней старик быстро приготовил таз с тёплой водой. Пока Мирский смывал грязь и копоть, Ахиллес действовал уверенно и методично, как заправский судовой фельдшер. Его узловатые пальцы, привыкшие к вёслам и канатам, бережно касались помятых рёбер и ссадин на лице Даниила. Промыв их, старик вытащил из шкафчика глиняный горшочек с густой, пахнущей хвоей и дёгтем мазью. Когда прохладное снадобье коснулось ноющих ссадин, Даниил почувствовал, как напряжение последних часов начинает медленно отступать. Глядя в цепкие выцветшие глаза старика, он решил, что скрывать от него что-либо бессмысленно и глупо и начал рассказ с беззаботного запаха жареного мяса в Ушаковой балке, вспомнил, как мирный вечер внезапно прервался появлением забияк с линкора. Пока Даниил описывал яростную схватку с матросами с «Императрицы Марии», чьи кулаки летали быстрее чаек, старик слушал молча, лишь изредка кивая. Но когда речь зашла о полицейских, выхвативших оружие и начавших палить в толпу матросов, Ахиллес замер, сжав тряпку в руке. Даниил честно поведал, как не смог вытерпеть этой несправедливости и отправил обоих городовых в глубокий нокаут, но решил-таки не оставлять их на берегу и отвёз в участок. Старый моряк слушал его молча, с непроницаемым вниманием и только сдержанно крякнул, запечатывая последнюю рану на скуле своего постояльца, и в этом звуке слышалось одобрение.
На следующее утро, задержавшись из-за необходимости привести в порядок свою форму, Мирский явился на доклад к адмиралу Новицкому в ставшем для него родным образе мичмана Графа. Привыкание он сам себе объяснил тем, что больше не искал скрытое местоположение кинокамеры, не ждал команды «Стоп! Снято!» и не испытывал страха и тоски от того, что съёмочный день превращается в съёмочную бесконечность.
Даниила всё ещё волновала непривычная жёсткость образа и какая-то неловкость, словно он влез в чужую кожу, но уже не коробило от того, как к нему обращаются, как отдают честь, произносят фамилию — Граф. Всякий раз, когда она звучала, в нём поднималось двойственное чувство: смущение от невольного обмана и странная, почти пьянящая лёгкость, как будто он действительно может стать другим человеком, если только достаточно долго проживёт под этим именем.
Кабинет начальника порта встретил его знакомой сухой строгостью: тяжёлый стол, аккуратно разложенные бумаги, тёмная мебель, запах чернил и старого дерева. Павел Иванович сидел так же прямо, смотрел так же строго, как и в первый раз, и брови его были по-прежнему нахмурены, но не грозно и раздражённо, как тогда, а настороженно, будто он ожидал услышать что-то сомнительное, неудобопонятное, требующее немедленного разъяснения. В самом воздухе витало нечто иное, не весть что сулившее.
Во время первой встречи Новицкий почти не смотрел на собеседника: он царапал пером в бумагах, перебирал документы с тем подчёркнутым безразличием, которое бывает похлеще всякого раздражения. Теперь же перо покоилось неподвижно на своём месте. Донесения, аккуратно разложенные стопками, белели на столе, и адмирал к ним не притрагивался. Он прямо и пристально смотрел на мичмана. Не с мягкостью — этого в нём не было, — но с азартным интересом человека, жклающего услышать не формальный рапорт, а залихватскую байку из жизни охотников и рыболовов.
Мирский, ожидая выволочки и не умея разгадать, чем вызвано начальственное молчание, решил сам разрядить напряжение и стал чётко, без эмоций и пауз, докладывать обо всём произошедшем накануне. Он рассказал всё как было — про пикник, про то, как удалось устроить матросам редкий для их службы отдых, про шашлыки, про радостное оживление людей, которым, вероятно, впервые за долгое время дали почувствовать себя не только винтиками большого механизма, но просто молодыми, шумными, жадными до жизни мужчинами, про ссору с матросами с линкора, про явление полиции… Он говорил без лишних украшений, с той честностью, которую можно было принять за простодушие, если не знать, сколько и чего в ней оставлено за кадром. Он умолчал лишь о том, что сам участвовал в драке, не упомянул и того, как именно городовые, вздумавшие стрелять по убегающим и уже плывущим матросам, внезапно оказались вырубленными человеком, которому в ту минуту было не до почтения к власти. Обо всём этом Мирский говорил так, словно всё происходило у него на глазах, но сам он оставался лишь свидетелем, озабоченным соблюдением порядка и благополучием людей.
Новицкий сидел молча, не перебивая. Выражение его лица почти не менялось, и только по временам в уголках рта проступало подобие скрытой усмешки, мгновенно исчезавшей. Адмирал не задавал лишних вопросов, не ловил на мелочах, не требовал уточнения формулировок. Он просто слушал, слегка прищурившись, и от этого прищура Мирскому делалось всё более не по себе: в нём было что-то хищное и вместе насмешливое, будто Новицкий прекрасно знал не только то, что сказано, но и то, что опущено.
— А не помнишь ли, мичман, — проговорил он негромко, после того как Даниил умолк, — кто конкретно уложил лучшего кулачного бойца линкора?
Мирский замер, не зная, как будет правильнее — соврать или повиниться?
— Не помнишь? Жаль… — адмирал едва заметно усмехнулся и добавил: — А кто городовых успокоил, тоже не видел?
Он снова выдержал паузу, давая мичману возможность окончательно смутиться. Затем откинулся в кресле и произнёс уже совсем иным голосом — неожиданно тёплым, почти покровительственным.
— Что ж. Объявляю вам своё удовольствие, мичман Граф. И за выдумку при организации отдыха нижних чинов, и за личную скромность.
Мирский, услышав это, и впрямь смутился. Ему стало окончательно ясно, что Новицкий либо понял, о чём он умалчивал и почему, либо уже получил информацию из третьих рук.
Адмирал, между тем, продолжал спокойно, выдерживая паузы, придающие произносимым словам дополнительный вес:
— За всё не сказанное вас наградят на «Крабе». Командир подлодки, Михаил Васильевич Паруцкий, прислал вам через меня личное приглашение к себе в кают-компанию.
Мирский засмущался вконец, не понимая, как положено отвечать в таких случаях. Ни «так точно», ни «рад стараться», ни лаконичное «есть» здесь точно не подходили.
— Вы ведь хотели полётов на гидропланах, приключений, подвигов, — продолжал адмирал. — А оказывается, и у нас в тылу не меньше мест для всего перечисленного.
«Да, конечно, — мысленно согласился Даниил, — но посмотреть одним бы глазочком, что как там работают наши гидропланы, тоже хотелось бы».
(*) Околоточный надзиратель (в просторечии — околоточный) — в Российской империи чиновник 14-го класса городской полиции в соответствии с петровской Табелью* о рангах, ведавший околотком — минимальной частью полицейского участка в более крупных городах империи. На конец XIX века в околотке проживало 3–4 тысячи жителей, был непосредственно подчинён участковому приставу, в своём подчинении имел городовых и дворников (в части исполнения ими полицейских функций).
Некоторые требования к кандидатам на должность околоточного надзирателя:
Возраст — с 25 лет, но не старше 40 лет.Здоровое телосложение.Рост — не менее 2 аршин и 7 вершков (около 172 см).Образование — не менее 4 классов.
В начале XX века околоточный надзиратель получал 650–800 рублей в год (в два раза больше обычного городового) — по покупательной способности 2026 года — примерно 180 000 — 200 000 рублей.
(**) Севастополь являлся главной морской базой, где «все части, в том числе Полиция и гражданские ея чиновники», находились в ведении Главного командира флота и портов Чёрного моря. Офицеры флота принадлежали к привилегированному сословию, имели высокий социальный статус и влияние в городе. Полиция, особенно её нижние чины, занимала более низкое положение в социальной иерархии. Всё это привело к тому, что морские офицеры для полиции были де-факто персонами неприкасаемыми.
Из будущего в 1977-й, чтобы стать музыкантом. Новинка от А. Яманова о попаданце в СССР. Скучно не будет. Музыка, душевность, молодость и лучшая эпоха нашей страны. https://author.today/work/600991