Сначала послышался стук колёс по сухой дороге, потом ржание взмыленных лошадей, следом хохот — громкий, пьяный, провоцирующий. Несколько пролёток одна за другой съехали к поляне и остановились так резко, что одна едва не въехала оглоблей в кустарник.

Тишина даже не дрогнула — будто сама поляна затаила дыхание, не желая признавать тех, кто ворвался в неё с хохотом и матерками. Потом кто-то громко выругался, спрыгнув с подножки, и это грубое слово, как камень, швырнули в сумерки; оно ударилось о деревья и вернулось глухим эхом.

Из повозок посыпались люди — унтера, матросы с линкора «Императрица Мария», порядком выпившие, краснолицые, развязные, с той опасной удалью, которая возникает не от силы, а от избытка водки и уверенности, что сегодня всё сойдёт с рук. Лица лоснились тем тяжёлым хмелем, после чего человеку становится тесно в собственной шкуре, и он непременно хочет расширить мир кулаками.

Костёр, запах мяса и занятая поляна, очевидно, пришлись им по душе.

— Это что ещё за собрание? — крикнул один, спрыгивая первым.

— Гляди-ка, устроились! — подхватил другой.

— А ну, посторонись! Наше место, — гаркнул третий, высокий, с косо сидящей бескозыркой и мутными, наглыми глазами.

Люди «Краба» зашевелились. Кто-то сразу встал. Кто-то, ещё не веря, что дело может обернуться дурно, только усмехнулся.

— С каких пор оно ваше? — спросил один из матросов Мирского.

— С тех самых, как мы сюда приехали, — ответил тот, кто говорил первым, и уже по голосу было ясно: он ищет не правду, а повод.

Разговоры у огня оборвались. Несколько человек из команды «Краба» поднялись, не сразу, лениво, как поднимаются люди, которых задели даже не словом, а тоном.

— Ваше? — переспросил боцман Сольный. — Может, вам ещё и балка вся по наследству досталась?

Среди приехавших загоготали, но смех был уже сквозь зубы.

— Сказано — наше. Собирайте своё барахло и проваливайте.

— А то что?

Это «а то что?» всегда звучит как щелчок взведённого курка. После него уже не договариваются.

Слово зацепилось за слово, плечо — за плечо. Один задел плечом сидящего. Другой выругался. Третий ударил по руке, тянувшейся к шампуру. Кто-то толкнул одного из крабовцев в грудь, тот ответил без размаха, но метко — в скулу. И поляна мгновенно вспыхнула не хуже костра. В следующую секунду уже не было никакого разговора — только короткий яростный рёв, сдавленный треск одежды и глухие звуки первых ударов.

Мирский вскочил на ноги, поняв, что дело принимает весьма скверный оборот.

— Прекратить! — крикнул он, бросаясь в середину свалки.

— Да мы бы ни за что, ваше… — начал было кто-то из своих и осёкся, встретившись с глазами Мирского.

Он даже головы не повернул.

— Молчать! — тихо приказал он. — Ни слова!

Кителя на нём не было. Ни погон, ни знаков различия — только простая холщовая рубаха в пятнах жира, пропахшая дымом. В сумраке, среди крика и суматохи, никто из чужих и не подумал увидеть в нём офицера. Напротив, какой-то матрос с «Марии» оттолкнул его так, что Дэн не удержался на ногах, а другой, пьяно скалясь, шагнул ближе, чтобы добить лежачего.

Всё смешалось: брань, топот, сиплое дыхание, короткие глухие удары. Люди сцеплялись попарно и валились в траву, перекатывались, вставали, снова бросались друг на друга. Кто-то хохотал, получая наслаждение от драки, кто-то рычал, как зверь. Унтера с «Марии» были пьяны, неуклюжи, но оттого только яростнее; матросы «Краба» дрались молча, зло, защищая не столько место у костра, сколько своё право не уступить нахрапу.

Пламя костра вздрагивало, будто само боялось того, что творилось вокруг, то распластывалось по мокрой траве, то вдруг взмывало к небу рваным, злым языком. В его неверном свете лица дерущихся выглядели масками из грязи, пота и крови. У одного уже рассечена была бровь, у другого болтался сорванный ворот, третий, схватив противника за плечо, повалил его наземь и тут же получил в челюсть так, что щёлкнули зубы.

Драка, начавшись без всякой причины, чисто на кураже, давно переросла в схватку за место под солнцем. Она стала чем-то иным — последним, отчаянным выражением накопленной злобы, унижения, усталости, беспросветной тесноты жизни, в которой каждый день приходилось выбирать: уступить или ударить первым. И потому никто не хотел отступать. Отступить значило признать чужую силу, чужую правду, чужое право распоряжаться тобой, как мешком с трюмным тряпьём.

Мирский сделал вторую попытку остановить эту свалку, рванулся между дерущимися, пытаясь разнять, оттолкнуть, развести в стороны самых горячих. Он действовал быстро, резко, не теряя головы, но именно это и обернулось против него.

— А ты кто такой? Чего лезешь, хлюпик? Тебя кто спрашивал? — заорали ему над ухом.

Потом толкнули в плечо, попытались ухватить за грудки. Какой-то, пьяный до стеклянного блеска в глазах, потянулся открытой пятернёй к лицу, словно хотел не просто ударить, а унизить — показательно, при всех.

Дэн сбросил с себя чужие руки, вцепившиеся в рубаху, отпрыгнул на свободное место, залихватски свистнул, привлекая внимание.

— Стой! — крикнул он, и голос его, резкий, собранный, вдруг перебил царящий на поляне гвалт.

Не сразу, но вокруг стали оборачиваться. Кто-то ещё ругался, кто-то тяжело отдувался, вытирая кровь с губы. Поляна дрожала от остаточного напряжения, как палуба после близкого разрыва волны.

Мирский шагнул вперёд.

— К чему эта свалка? Хотите место — решим честно. Один на один. Кто победит, тот здесь и остаётся. Проигравшие уходят.

На секунду повисла тишина. Потом со стороны «Марии» поднялся одобрительный гул. Такое предложение было им по вкусу: просто, грубо, зрелищно. Один бой вместо общей потасовки — да ещё с почти заранее ясным исходом.

— А ты, что ли, драться будешь? — насмешливо спросил унтер в косо сидящей бескозырке.

— Я.

Среди своих сразу поднялся ропот. Они знали, что по флотскому уставу драка нижних чинов с офицером — дело немыслимое. Для матроса это — беспощадный трибунал и расстрел… Но мичман приказал молчать, стало быть, сам он своими золотыми погонами щеголять не собирается… Однако всё равно непорядок! А если его покалечат? Что скажут им? В чём обвинят?

Команда «Краба» была в замешательстве, а противники уже выбирали бойца.

Выставили боцмана — здоровенного, как дубовый комель. Он вышел вперёд не спеша, уверенный в себе настолько, что это почти выглядело ленцой. Широкоплечий, кряжистый, с короткой шеей, налитыми предплечьями и кулаками величиной чуть не с детскую голову, он двигался тяжело, но основательно — так ведут себя люди, привыкшие валить, ломать, дожимать весом. На его лице появилось даже не презрение — скука. Ему заранее было жаль тратить силы на противника, которого он считал недоразумением.

У крабовцев на лицах застыло мрачное бессилие. Несколько человек ещё раз попытались дать знак Мирскому, чтобы он отступился, дал кому-нибудь другому выйти. Даниил только коротко мотнул головой.

Они не знали (и откуда бы?) главного. Совсем недавно, в одном из сериалов, ему пришлось играть мастера единоборств и Даниил, чтобы войти в образ и убедительно выглядеть на экране, вынужден был проводить бесконечные часы с инструктором, повторяя сотню раз одну и ту же связку до тупой боли в мышцах. Тогда он учился ради правды движения в кадре, но тело, однажды выучив, ничего не забывает. Особенно то, что отработано до автоматизма.

И вот теперь, среди дикого берега, под чужими пьяными взглядами, эта память вдруг оказалась единственным его преимуществом.

Зрители сомкнулись кругом. Костёр остался чуть в стороне, и красноватый свет его ложился на лица снизу, делая всех похожими на участников какого-то древнего жертвенного обряда. Кто-то тяжело дышал, кто-то стискивал кулаки, кто-то уже заранее улыбался чужому поражению. Никто не хотел пропустить ни одного мгновения желанного зрелища.

Боцман с линкора подошёл к Мирскому почти вплотную, оглядывая сверху вниз сухую фигуру противника и пренебрежительно хмыкнул.

— А и жалко мне бить такого хлюпика! — сказал он громко, чтобы слышали все.

Со стороны «Марии» заржали.

Боцман навис над Мирским с презрительной улыбкой, примериваясь, как бы способнее ударить. — Куда ж тебя такого…

И в ту же секунду, не ожидая сопротивления, здоровяк выбросил руки вперёд, намереваясь схватить Даниила обеими руками за ворот рубахи — смять, приподнять, швырнуть наземь для потехи, прежде чем добивать.

Именно этого Мирский и ждал.

Он не стал вырываться. Не отступил. Не дёрнулся в сторону. Наоборот — шагнул вперёд, позволяя противнику зацепиться за одежду и на долю секунды увериться, что всё идёт как надо. В то же мгновение чуть согнул колени и без размаха, вложив в движение весь поворот тела, с короткой страшной точностью вогнал в подреберье, в печень боцмана первый удар. За ним — второй. И третий. Все три легли почти в одно место меньше, чем за секунду.

Здоровяк крякнул так, будто из него разом вышибло весь воздух. Лицо его пошло багровыми пятнами, глаза вытаращились, и на физиономии, налитой дурным бахвальством, вдруг проступила беспомощность обиженного ребёнка.

Глаза полезли из орбит не от злости — от внезапной, нестерпимой боли. Он раскрыл рот, но вместо брани вырвался только хрип. Его руки, ещё миг назад сжимавшие ворот рубахи Мирского, бессильно обмякли. Всё огромное, тяжёлое тело словно разом лишилось внутренней опоры. Боцман качнулся, постоял секунду, медленно, неверяще глотая воздух, потом колени его подломились и медленно, грузно, как падает подрубленное дерево, он тяжело завалился на траву.

В круге повисла тишина. Всё произошло так быстро, что многие даже не поняли, что случилось. Им показалось, что этот «хлюпик» просто ткнулся в могучего боцмана, и тот почему-то замолчал на полуслове, а теперь лежал на боку, скрючившись, и только судорожно тянул ртом воздух. Мирский выпрямился, поправил на груди смятую рубаху и отступил на шаг. На лице его не было торжества — только сосредоточенность человека, понимающего, что ничего еще не кончилось

Смех среди матросов линкора оборвался так резко, будто его перерезали ножом. Слышно стало, как трещит сучок в костре, как где-то в темноте стрекочет запоздалый кузнечик, как сам боцман сипло и часто пытается втянуть в себя воздух, не в силах подняться.

Мирский выпрямился и отступил на шаг. Грудь его тяжело ходила, но лицо уже стало спокойным — почти холодным. Он обвёл взглядом матросов с «Императрицы Марии».

— Уговор был, — сказал он ровно. — Кто победил, тот и остаётся. Уходите.

— Нечестно! — заорал вдруг самый наглый из приехавших. — У него нож! Нож у него!

Это была чушь, нелепая, очевидная каждому, но толпе хватило и этого. Гневу нужен не довод, а сигнал. И сигнал был дан. Вся компания с «Марии» ринулась вперёд.

Теперь не могло быть ни правил, ни поединка, ни красивой победы. Круг сомкнулся в бесформенную свалку. Люди валились друг на друга, хватали за горло, били вслепую, поскальзывались на вытоптанной траве. Кто-то налетел на костёр, взметнув сноп искр. Кто-то, сцепившись, покатился прямо под дерево, где висел забытый Дэном китель. Слышались хрипы, мат, вскрики боли и тупой мясной звук кулаков, попадающих в тело.

Мирский успел ударить одного в скулу, другого толкнуть локтем в грудь, но почти сразу на него навалились двое, потом третий, сбили с ног. Кто-то схватил его сзади за шею. Чужое колено врезалось в бедро. Ладонь с силой смазала по лицу. Даниил рванулся всем телом, пытаясь сбросить живой груз, но хватка на шее только ожесточилась, перекрывая дыхание. Он слепо ударил назад затылком, услышал короткий хруст и болезненный вскрик, однако тут же в ребра прилетел тяжелый ботинок, вышибая из легких остатки воздуха. Земля, перемешанная с прелой листвой, вдруг неожиданно оказалась прямо перед глазами, и актёр почувствовал, как чужие пальцы рвут ворот рубахи и чьи-то ладони вжимают его лицо в холодную грязь. Он сумел освободить правую руку и коротко, со всей ненавистью, ткнул ею куда-то вверх, попав в мягкое; сверху взвыли, хватка на мгновение ослабла, и он перекатился, сбивая одного из нападавших.

Вскочить не дали. Тяжелый удар по рёбрам снова впечатал его в грунт, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли багровые пятна. Мирский отчаянно лягнулся в направлении обидчика ногами, чувствуя, как подошвы находят чью-то плоть, но их было слишком много. Кто-то опять навалился сверху, прижимая к земле, а хлёсткая пощечина, больше похожая на удар открытой ладонью, заставила голову мотнуться в сторону. Вспышка боли ослепила, во рту появился соленый привкус крови, но сознание, вопреки всему, стало ледяным и чётким — он считал их по дыханию, по весу, по запаху дешёвого табака и пота, ожидая лишь одной секунды, когда кто-то из них совершит ошибку, ослабит напор и тогда можно будет вскочить.

Толпа дышала тяжело и яростно, как одно большое животное. В этой свалке уже нельзя было разобрать, кто с кем дерётся и за что; казалось, сама земля под ними сдвинулась, и люди, не удержав равновесия, катились в одну общую яму.

«Ну всё, количеством задавят, черти!» — с тоской подумал Даниил, лёжа на земле и закрывая голову, когда где-то совсем недалеко зашлись трелью полицейские свистки.

Даниил почувствовал, как неожиданно вокруг него стало много свободного места. Давка прекратилась. Матросы обоих кораблей, на ходу снимая одежду, бежали со всех ног к берегу и с разбегу прыгали в чёрную воду.

Трели полицейских свистков резали слух, перекрывая гул прибоя. Городовые, тяжело дыша, высыпали на берег вслед за матросами. Они не кричали «Стой!» и не пытались задержать, и просто вскинули стволы.

Даниил поднялся на колени, отплёвываясь от пыли и в свете заката увидел то, от чего кровь застыла в жилах: стражи порядка хладнокровно, словно на ярмарочном аттракционе, целились в головы людей, мелькавших среди волн. Всплески от пуль ложились совсем рядом с плывущими матросами. Это была не поимка, это была казнь.(*)

Ярость вспыхнула в груди Мирского быстрее, чем он успел осознать опасность. Горло перехватило от возмущения, дар речи пропал, осталась лишь холодная, пружинистая решимость.

Двое городовых стояли на самом краю обрыва, жадно всматриваясь в темноту рейда. Они продолжали свиристеть в свои свистки и были так увлечены «охотой», что не услышали шагов за спиной. Мирский сократил дистанцию в два прыжка. Его руки, еще не остывшие от драки, взметнулись вверх. Он схватил обоих полицейских, чувствуя жёсткое сукно фуражек, и с ожесточением свел их головы вместе. Глухой, костный стук — и оба блюстителя закона мешками свалились к его ногам, даже не успев вскрикнуть.

Матросы в воде этого манёвра не видели, они боролись за жизнь с волнами и ветром, удаляясь от берега. Но Даниил был не один. В паре десятков саженей, там, где кусты подступали к самой дороге, шелохнулась тень. Человек в дорогом костюме, таившийся в зарослях, сорвался с места, вихрем взлетел на подножку дожидавшейся его пролётки.

— Гони! — зашипел он, швыряя извозчику серебряный рубль. — К фотографическому ателье Лихтеранда, на Большую Морскую! Живо!

* * *

(*) Действия полицейских списаны с очерка «Жизнь и служба в Севастополе»:

'Мой дедушка, Алексей Трофимович, рассказывал, как, играя со сверстниками в Ушаковой или Аполлоновой балке, он не еди­ножды наблюдал подобные драки и действия полиции по их пре­сече­нию. Отряд полиции разгоняет дерущуюся толпу, не­сколько матросов вырываются из этой свалки и бегут к морю. Маль­чишки взбираются на железнодорожную насыпь, откуда отлично видно и то, что творится в балке, и то, что происходит на берегу. Устье ка­ждой из этих балок одинаково пере­горожено железнодорожной насы­пью с тоннелем, по которому проложена дорога, ведущая к морю. Матросы на бегу раздеваются, предметы формы оста­ются разбросанными вдоль дороги, ведущей к морю. На бегу же сни­мают ботинки (ботинки на резинках, поэтому снимаются легко), и вот бег­лецы в одном нижнем белье пулей влетают в тоннель, проходящий через железнодорожную на­сыпь, пробе­гают под аркой акведука, лас­точкой прыгают с пирса в море и что есть мочи плывут к своему род­ному кораблю.

Корабли стоят на бочках вдоль фарватера Северной бухты.

Городовые выбегают на пирс, стреляют по уплывающим мат­росам, но чтобы попасть — так такого в жизни ни разу не было. Пока длится «погоня», остальные участники драки помаленьку ис­чезают. Всё это больше напоминало игру в «казаки-разбойники», чем полицей­скую операцию.

В итоге все остаются при своих интересах, все здоровы и счастливы. Матрос, уйдя от полиции и прибывши та­ким образом на ко­рабль, становился героем дня. С негласного разрешения коман­дира, как бы по традиции, он получал у бата­лера лишнюю чарку, а то и две, водки, а также ком­плект обмун­дирования взамен брошенного во время бегства, и до конца дня освобождался от кора­бельных работ. Следует заметить, что коли­чество чарок водки определялось темпе­ратурой заборт­ной воды: зимой — больше, летом — меньше.'

Ссылка на первоисточник: https://sevastopol.su/special-projects/proekt-sevastopolcy-trofim-kalashnikov-konduktor-flota-hroniki-zhizni-nizhnih?ysclid=mo5v263npm726298887

* * *

Вот в какой серии достаточно драк, то это в «Эпохе перемен» — https://author.today/work/144167. Впрочем не только драк…