Проводив тяжёлым долгим взглядом уходящие корабли, мичман Граф, он же -актёр Мирский не спеша прошёл к Графской пристани, спустился по лестнице и направился к причалу, где уже собирали команду с «Краба». Моряки стояли кучкой у сарая с инвентарём: кто-то поправлял ремень, кто-то ухмылялся, а рыжий боцман с квадратной челюстью, заметив мичмана, тут же прищурился.

— Ну что, ваше Благородие, — протянул он, — опять нас на подвиг? Или на каторгу?

— На прогулку, — сухо ответил Даниил. — Под моим присмотром.

Моряки переглянулись и засмеялись.

— Под вашим присмотром, — хмыкнул кто-то, — значит, будет либо драка, либо арест, а может, и то и другое.

Дэн уже хотел отчитать их, но тут на пирсе появился адъютант Новицкого с портфелем под мышкой. Он подошел вальяжно, протянул Мирскому список отпущенных в увольнение, оглядел мигом притихшую команду и понизил голос:

— Последние напутствия, мичман. Ваши люди не должны расползаться по городу, как тараканы. Слишком много слухов о каких-то ночных беспорядках на Матросском бульваре. Его высокопревосходительство не хочет шума. Поэтому следуйте сразу к Ушаковой балке, подальше от городской суеты.

— Значит, все-таки драка, — мрачно заметил боцман. — Я так и знал, что простой увольнительной тут и не пахнет.

Даниил убрал лист в карман и взглянул на серую полоску суши за бухтой и госпиталем, закрытую складами. Где-то там, совсем рядом с Апполоновкой, прятались излюбленные места отдыха нижних чинов, а вместе с ними — и неприятности, которые, похоже, действительно шли к нему навстречу.

— Слушать сюда, — повысил голос лейтенант, обращаясь к команде, — Никто не пьет, не орёт, не лезет в городские окна и не спорит с городовым. Держитесь рядом с мичманом. Кто напьётся и будет бузотёрить — лично отправлю в «холодную», и его высокопревосходительство об этом узнает раньше, чем вы успеете протрезветь.

Боцман сплюнул в воду и криво улыбнулся.

— Ну всё, братцы, вот и началось настоящее веселье.

— Закончить разговоры! — прикрикнул лейтенант, — шагом марш!

Команда двинулась вверх по набережной, и Мирский невольно подумал, что спокойный день закончился, ещё даже не начавшись. Где-то впереди, среди узких улиц и портовых трактиров, его ждал тот самый подвиг, который наванговал ему адмирал.

Солнце, цепляясь за корабельные мачты и церковные шпили, неутомимо карабкалось на небосклон. Денёк обещал быть жарким как в прямом, так и в переносном смысле.

Даниил Мирский шёл следом за матросами с «Краба» и не мог отделаться от мысли, что поручение адмирала Новицкого было не столько служебным, сколько воспитательным — в первую очередь для него самого. Команда подводников, отпущенная на берег, шла свободной, развалистой, шумной ватагой, и в каждом их шаге, в каждом смехе, в каждом грубом окрике было столько лихой моряцкой удали, столько бьющего через край молодецкого бунтарства, что Мирский вдруг почувствовал себя декоративным штакетником на пути полноводной реки, готовой выйти из берегов.

— Эй, гляди, мичманец спит на ходу, — лениво бросил кто-то из задних, вроде вполголоса, но так, что слышно его было вполне отчётливо. Матросы захохотали.

Дэн сделал вид, что не расслышал. Ну, не затевать же драку с провокатором посреди улицы? Он смотрел вперёд, поверх голов, на крутые склоны горки, увитой цепкими лианами какой-то ползучей флоры, на блеск крыш в лучах восходящего солнца, но краем глаза следил за каждым движением своей временной команды. Эти люди только что вернулись с из боевого похода, и в них бурлила та особая неуёмная дерзость, которая появляется у человека после существования в обнимку со смертью, когда он снова чувствует землю под ногами и готов проверять её на прочность, на вкус, на терпение. Матросы успели отпустить пару сальных шуток в адрес проходивших гимназисток, зацепить какого-то лоточника, а незадачливого извозчика, плетущегося рядом и вовсе довели до белого каления своими шуточками, так что он хлестнул ледащего коняшку и скрылся из глаз, провожаемый язвительным матросским гоготом и свистом.

Ситуация медленно, но верно выходила из-под контроля. Мирский спинным мозгом чувствовал — если не переключить внимание этой разудалой ватаги на что-то менее конфликтное, всё закончится печально. С этими мрачными мыслями он дотопал до середины Нового спуска, который позже назовут Троллейбусным, когда обоняние выхватило ароматы выпечки, исходящие от торговых рядов у Пересыпи. Рот моментально наполнился слюной, а мозг — пониманием, чем можно отвлечь от озорства молодой здоровый организм: конечно же хорошей едой! Народ надо кормить. Не арестовывать, не строить, не читать нравоучения — а насыщать. Самая простая и древняя власть на свете — через желудок. Идея пришла так ясно, что он даже усмехнулся.

— Команда, стой! — кликнул он, и матросы, обернувшись, посмотрели на него с ленивым любопытством. — Один вопрос для всех! — добавил Дэн зычно, чтобы слышно было всем. — Как вы относитесь к жареному мясу со свежим хлебом и зеленью?

Слова эти повисли в воздухе, как что-то заведомо странное.

— Чего? — переспросил высокий рыжеватый матрос с выбитым передним зубом.

Остальные перестали галдеть и с любопытством уставились на мичмана. Нормальное состояние молодого организма на службе — постоянное присутствие чувства голода.

— Угощаю в честь знакомства, — пояснил Мирский. — Но нужна ваша помощь.

— А как вы сами относитесь к мясу, ваше благородие? — хитро прищурился рыжий, явно ища подвох в словах офицера.

— Есть люблю, а так не очень, — пожал плечами Мирский. — Ну, так что, насчёт пикника, морские львы? Готовы?

Это вызвало новый хохот, но уже без прежней насмешки — скорее, от удивления. В их представлении угощение было делом кабака, чайной, трактира, но не офицерского предложения матросам. Пикник казался барской забавой, какой-то причудой из мира дачных господ и их томных дам, а уж мичман, предлагающий подобное нижним чинам, выглядел и вовсе диковинно.

Невольная пауза затянулось, но в это время у рыжего матроса так заурчал живот, что рядом стоящие прыснули со смеха.

— Один, кажется, не против, — усмехнулся Мирский и похлопал подчинённого по плечу.

Это происшествие словно сломало невидимый барьер. Сначала боцман, а за ним и все остальные потянули руки к небу.

— Ну, вот и отлично! — с облегчением улыбнулся Даниил. — Тогда за мной.

Мирский вышел к рынку уже не плетясь сзади строя, а как и полагается лихому командиру — впереди него. Не хватало только «на лихом коне», но для водоплавающих гужевой вид транспорта был не в таком почёте, как у сухопутных

Торговые ряды встретили команду Даниилу разноцветьем запахов и звуков. Первые солнечные лучи только-только коснулись покосившихся прилавков, а рынок уже жил своей напряжённой деловой жизнью: скрипели тележные колеса, позвякивали вёдра, перекликались продавцы, спорили покупатели — в основном горничные и поварихи из окрестных доходных и господских домов.

Этот рынок кардинально отличался от привычного для Мирского представления о дореволюционной ярмарке. Никаких крикливых зазывал и скоморохов, никакой праздничной атмосферы не было и в помине. Всё чинно, серьёзно и неспешно. У прилавков стояли селянки в аккуратных белых, практически одинаковых платочках, с загрубевшими от ветра лицами, степенно сложив на животе натруженные руки с крупными, выступающими венами. В их взглядах читались терпение, усталость и особенное, крестьянское достоинство, присущее всем людям, кормящимся и кормящим с земли. Они не зазывали, не перекрикивали друг друга, степенно отвечали на вопросы, без лишних рекламных слоганов предлагали снять пробу, поправляли корзины с товаром, отгоняли веточками назойливых мух, и в каждом движении чувствовалась привычка к тяжелой работе, которая давно стала частью их характера. Рядом мужчины в холщовых рубахах молча носили и расставляли мешки, вытирали ладонью пот со лба, коротко переглядывались, кивали друг другу, давно наловчившись обходится без лишних слов, чтобы не мешать торговкам.

В этом тесном, шумном, пропахшем солью и потом мире люди не просто торговали — они жили напоказ своей бедностью, стойкостью и надеждой. И потому рынок казался не только местом торговли, но и живым сердцем города: усталым, громким, упрямым и до боли человечным.

Оказавшись внутри торговых рядов и присмотревшись, Дэн методично начал покупать всё, что требовалось для шашлыка. Выбрал несколько килограммов вырезки — мягкой, с тонкими прослойками жира, чтобы мясо не пересохло на углях. К мясу велел завернуть несколько крупных луковиц, пучок зелени — укроп, петрушку, кинзу, которая пахла так резко и свежо, что боцман втянул носом воздух и одобрительно хмыкнул. Потом приглядел большой котёл, в котором можно было бы замешать маринад, отыскал разделочную доску, маленький топорик для дров — острый, с крепкой деревянной рукоятью, удобный в ладони — и, наконец, заметил босоногую девчонку с корзиной горячих пирожков, румяных, только что из печи.

Девчонка стояла у лотка, посапывая от жары и скуки, и Мирский вдруг вспомнил её — ту самую, что видел однажды, когда ехал с Василисой на пролётке. Тогда она мелькнула перед самой пролёткой, с серьёзным, не по годам взрослым выражением лица. Теперь он узнал её по глазам.

— Пирожки, барышня, — сказал он, подавая деньги, — на все, вместе с тарой.

Она быстро, почти испуганно пересчитала монеты и протянула ему свою плетёнку. Мирский поймал на себе её короткий, удивлённый взгляд — видимо, не каждый день морской офицер покупал у неё пирожки оптом, вместе с корзиной.

Нести всё это, разумеется, пришлось матросам.

— Держи, держи, — командовал Мирский, и грубые, широкие руки послушно подхватывали свёртки, мешки, котёл, лук, зелень, топорик.

— Это ещё что за барство? — проворчал кто-то, но без злобы.

— Барство — это когда я ем, а ты смотришь, — парировал Мирский. — А я предлагаю совершенно другое.

Уже уходя, Мирский заметил прилавок с железным скарбом. Перед ним лежали чугунные спицы с деревянными ручками — тяжёлые, гладкие, они были идеальной недостающей частью для шашлыков. Он взял одну, повертел в пальцах и, не скрывая деловитой уверенности, спросил, почём отдаст торговка весь набор.

Торговка, дородная, с загорелым лицом и быстрыми глазами, выслушала его, потом прищурилась, будто прицеливаясь не к покупателю, а к самой загадке — зачем предмет чисто женского обихода понадобился офицеру.

— Вы, барин, для какой надобности купить их решили? — осторожно спросила торговка. — Эти для крупной вязки, по рублю штука, стало быть.

— Мичманец решил носки связать, — загоготал за спиной уже знакомый голос рыжего балагура.

— Именно для этого, — не стал спорить Мирский, — давайте пять штук…

— Так они парные, барин!

— Тогда шесть.

Расплатившись с женщиной и повернувшись к команде, Даниил с энтузиазмом произнес:

— Ну что, служивые! Пошли учиться вязать крупной вязкой!

— Да ладно вам, ваше благородие, — усмехнулся боцман, — ясно же, что вам вертел нужен.

— Ишь, какой сообразительный! — похвалил матроса Дэн, — Как зовут?

— Боцман Сольный!

— Как? — удивился Мирский.

— Сольный, солёный то есть, — пояснил боцман, зардевшись.

— Объявляю благодарность за сообразительность, боцман Солёный, — объявил Мирский и замер в ожидании.

Однако никакой реакции не последовало. Никакой «Служу Отечеству!» или «Рад стараться!». Матросы с любопытством смотрели на мичмана, явно ожидая какого-то продолжения.

«Та-а-а-к, — вихрем пронеслось в голове Дэна понимание, — наверно в старорежимное время устные поощрения не практиковались. И что делать?»

— … И жалую рублём на чарку для сугрева души, — сказал он вслух и протянул боцману серебряный кругляш с профилем последнего императора.

— Благодарствую, ваше благородие, — боцман чинно принял монету. — Щедро, очень щедро. Обязательно выпью за ваше здоровье!

— Ну, тогда пойдём готовить закуску, — улыбнулся Мирский, довольный своей сообразительностью. — А то на голодный желудок быстро развезёт, — и первый направился на выход из рынка.

Душистые, румяные пирожки матросы смолотили ещё по дороге. Сначала один, будто случайно, откусил краешек. Потом второй, не выдержав, протянул руку, и вскоре корзина опустела с той сокрушительной быстротой, с какой исчезают на флоте все съедобные вещи. Мирский только усмехался: пусть едят. Главное — чтобы не задирали окружающих, а с полным ртом много не покричишь, не пошутишь…

Когда наконец вышли к Ушаковой балке, солнце стояло уже высоко, воздух в низине был не столько горячим, сколько плотным, влажным, почти ощутимым на коже. Балка встретила их тенью, зеленью и запахом разогретой травы. Сверху доносилось редкое пение птиц, ниже шумел невидимый ручей, и весь пейзаж выглядел удивительно пасторально после городского гама, пыли и суеты.

— Так, — сказал Мирский, оглядев место. — Хворост. Дрова. Вон там, по склону, ищите сухие ветки и кирпичи со старой кладки — мы мимо проходили. Штук шесть или восемь.

Матросы, ворча и подначивая друг друга, разошлись по леску, и вскоре между деревьями зашуршали тяжелые ботинки, треснули сухие сучья, послышались голоса.

Мирский остался один у выбранной полянки.

Он снял фуражку, вытер лоб платком и присел на корточки, вспоминая выезды на природу с со своей семьёй, вспоминая, что нужен не просто костёр, а хороший, ровный, живой жар, чтобы мясо не горело, а томилось и схватывалось румяной корочкой. Он сложил сначала бересту и тонкие сухие веточки. Сверху прикрыл щепками потолще, оставив между ними зазоры, как если бы строил маленькую деревянную крепость.

Спичка чиркнула о коробок с резким, злым звуком. Первая сломалась. Вторая вспыхнула ровно и сразу. Мирский бережно поднёс её к бересте и сухой траве, прикрыл ладонью от слабого ветерка, и огонёк, сначала дрожащий и почти стыдливый, вдруг ожил, жадно лизнул щепки, побежал по ним тонкими золотыми язычками.

Пламя сперва было невысоким, синим у основания и жёлтым на концах. Даниил чуть наклонился, подул совсем осторожно. Огонь ответил шорохом, вырос, вцепился в сухие ветки, и вскоре над землёй уже стоял маленький рыжий костёр, бодрый и весёлый, с потрескивающими краями и запахом свежего дыма.

— Ну вот, — тихо сказал он сам себе, — тимбилдинг ин процесс…

Во все времена шашлык оставался тем редким блюдом, которое требует времени и внимания. Процесс превращает готовку в ритуал, объединяющий людей. Возле тлеющих углей выстраивается круг, завязываются беседы, рождается особенное настроение, которое не появится в четырех стенах кухни. Сам процесс готовки завораживает, объединяет и создаёт уникальное ощущение хорошей компании, которое недоступно ни одному самому помпезному клубу. Вот и сейчас вокруг странного мичмана начали кучковаться матросы, наблюдая уже без всякого смеха, а с жадным любопытством — что будет дальше.

Пока огонь набирал силу, он принялся готовить мясо. Развернул свёрток, и прохладная, плотная вырезка тускло блеснула в тени. Ножом он нарезал её на крупные, почти одинаковые куски — не слишком мелкие, чтобы не высохли, и не чрезмерно большие, чтобы успели прожариться. Каждый кусок осматривал с вниманием, каким обычно проверяют механизм, который не должен подвести.

Лук почистил быстро, с привычной точностью: срезал шейки, снял сухую шелуху, тихо шуршащую в пальцах, и стал резать тонкими полукольцами. Сок выступал мгновенно, и Мирский, морщась от щиплющего запаха, аккуратно укладывал белые луковые кольца в котёл. Туда же он отправил мясо, посолил крупной солью из маленького свёртка, зачерпнул рукой и перемешал, без церемоний, но аккуратно, чтобы каждую волокнистую ленту обволокло луком и солью.

Зелень рубил почти машинально — не слишком мелко, чтобы не превратить её в кашу, а лишь так, чтобы она отдала мясу свежий аромат. Стебли укропа хрустели под ножом, петрушка источала густой, летний запах, а кинза — резко, весьма дерзко — вспыхивала в воздухе, будто прибавляла к еде какой-то южной или восточной ноты. Мирский перемешал всё ещё раз и оставил настояться.

Когда вернулись матросы, неся охапки хвороста и несколько толстых сухих сучьев, костёр уже весело трещал, а Дэн возился со спицами-шампурами. Он вытер ржавые полосы о траву, потом тщательно протёр их куском ткани и снова поглядел на огонь, оценивая готовность углей.

Нельзя просто бросить мясо в маринаде на огонь и уйти, нужно следить за жаром, переворачивать шампуры, чувствовать момент готовности.

— Сюда давай, — сказал он, принимая из рук матроса кирпичи. — Вот эти — к огню, в сторону, а эти позже.

Дэн снял стесняющий движения китель, засучил рукава рубахи, быстро составил из кирпичей две стенки, обжал ими костёр, заключив угли в каменный плен, вымыл руки и только тогда взялся за мясо.

— Ишь ты, как будто лекарь, — усмехнулся рыжий матрос.

— А как же, — ответил Мирский, нанизывая первый кусок мяса на чугунную спицу. — С продуктами без порядка никак, с грязными руками на ку… в смысле — на камбузе делать нечего, а то вы все тут у меня с животами поляжете.

Он работал спокойно, почти сосредоточенно, и в этом спокойствии было что-то неожиданно убедительное. Мясо нанизывал не плотно, а так, чтобы между кусками оставался небольшой промежуток: огню нужен был доступ со всех сторон. Каждый кусок нанизывал сразу на две спицы, чтобы мясо не крутилось при вращении. Нанизав, укладывал на чистый, мытый камень рядом с костром, чтобы мясо чуть отдохнуло, напитавшись солью и луком. Над костром уже тянулся тонкий, горячий дымок, и если закрыть глаза, можно было подумать, будто где-то неподалёку готовят ужин в каком-нибудь трактире или на летней кухне.

Пока мясо мариновалось, Мирский ещё раз поправил дрова, дождался, когда пламя осядет и превратится в ровные угли, после чего осторожно раздвинул жар, взял первый шампур, поднёс к углям и начал медленно поворачивать, внимательно наблюдая, как мясо меняет цвет. Сначала оно лишь чуть побледнело по краям, затем тонкая кожица схватилась, пошла румянцем, выступили капли жира, и они, падая на угли, шипели коротко и сердито, поднимая вверх ароматный дым.

Матросы постепенно затихли. Даже самые шумные присели на траву и смотрели, как мичман превращает груду мяса, лука и дыма в нечто почти праздничное. И в этом молчании было больше уважения, чем в любой строевой муштре.

— Не подпускать жар слишком близко, — тихо прокомментировал Даниил больше себе, чем остальным. — Иначе сгорит снаружи, а внутри останется сырым.

Он повернул шампур на четверть оборота, потом ещё на четверть, добиваясь, чтобы жар ложился ровно со всех сторон. Где нужно — он отводил шампур выше, где нужно — ниже, подбирая расстояние так же точно, как рулевой подбирает курс по ветру. Мясо отвечало ему благодарно: румянилось, источало сок, становилось тяжёлым, ароматным, живым.

И вдруг Мирский поймал себя на том, что улыбается.

Не потому, что удачно вышло. Не потому, что он изобрёл что-то забавное. А потому, что вот сейчас, в этой балке, в дыму, среди хвороста, матросских голосов и июльского зноя, всё вдруг оказалось на своём месте. Матросы не разбредались по городу. Не задирали прохожих. Не искали неприятностей. Они сидели вокруг огня, ждали еды и, кажется, впервые смотрели на него не как на салагу, а как на человека, который знает, что делает.

— Ну что, господа морские волки, — сказал Мирский, переворачивая очередной шампур и любуясь тонким, золотисто-коричневым блеском мяса. — Кажется, жить можно.

Они и вправду ожили, едва первые куски оказались на жестяной тарелке, а потом на ломтях хлеба, нарезанных кое-как, но щедро. Жар от мяса поднялся тёплой волной, смешался с дымом и ароматами летнего леса, и вся компания, до того ещё ворчливая и молчаливая, сразу как будто подобралась ближе к огню.

Первый кусок по Мирский передал боцману, сохранявшему во время всей готовки снисходительное спокойствие. Тот поднёс мясо к носу, усмехнулся уголком рта и сказал:

— Гляди-ка. А у его благородия рука не дрогнула.

— Так мясо, чай, не девица и не снаряд, — буркнул кто-то сзади, и по кругу пошёл хриплый смех.

Мирский сделал вид, будто не слышит подначки. Он уселся на обрубок доски чуть в стороне, вытер ладони уже не свежим платком и только тогда позволил себе взять свой кусок. Мясо было ещё горячим, местами с лёгким хрустом поджаренной корочки. Он откусил, не торопясь, прикрыл глаза и на мгновение всё вокруг отступило: шум ветра в листве, редкие удары железа о посуду, потрескивание углей. Остался только вкус — крепкий, дымный, сочный. «Совсем, как в детстве, — подумал он. — Вернусь, надо обязательно вывезти родителей на природу, и чтобы вот так же, у костра, в кругу семьи…»

Атмосфера полностью разрядилась. Боцман достал штоф, выжидательно посмотрел на Мирского. «И когда он успел его прикупить?» — подумал Даниил, однако кивнул, ибо сам сказал про сугрев души, никто за язык не тянул. Штоф с жестяной кружкой пустили по кругу. Говорили громче прежнего, перебивая друг друга. Один вспоминал что-то из своей деревенской жизни, другой рассказывал какую-то дурацкую историю про вахту, третий ругался на комаров и на баталера (заведующий кладовой на корабле)

Мирский слушал вполуха, с удовлетворением понимая, что вместе со смехом, с мясом, жареным на углях, с простыми репликами что-то начало понемногу меняться. Матросы перестали быть для него просто кучкой раздражённых, пыльных, уставших мужчин, которых свела вместе служба. Они стали похожи на коллектив. На живую, шумную, не слишком дисциплинированную, но всё же настоящую команду, у которой есть общее дело и общий огонь, и Даниил, сам того не замечая, оказался в этом кругу не лишним, и это было чертовски приятно.

Солнышко уже прилично пригревало, вкусная сытная еда расслабляла и он сам не заметил, как задремал, опершись спиной на вековой дуб, под которым и расположилась вся его команда, тоже удовлетворённая и осоловевшая, ему снилось, что дуб вдруг оказался мачтой, толстой, шершавой, уходящей в высокое, выцветшее небо, а вместо корней у неё были канаты, и вся поляна незаметно превращалась в палубу парусного фрегата. Матросы «Краба» стояли уже не у костра, а у бортов судна, и каждый из них был чем-то занят: один тянул канат, другой чистил медную пушку, третий сидел на бочке и и латал такелаж.

Когда Даниил открыл глаза, над ним всё так же шелестела листва, Солнце уже клонилось к закату, в отдалении потрескивали угли, рядом с костром вповалку лежала и храпела почти вся команда «Краба», а рядом, на перевёрнутом ящике, сидел боцман., Заметив, что Мирский проснулся, только усмехнулся в усы, шлёпнул ладонью по колену и, прищурившись, сказал:

— Ну что, ваше благородие! Коли так готовишь, придётся тебя к нам на камбуз брать.

— Поздно, — усмехнулся Мирский. — Меня уже определили в походный обоз к адмиралу Новицкому.

Сольный усмехнулся, хотя и пытался скрыть это за кашлем.

А в это время с дороги донёсся далёкий стук колёс. Дремлющие разом вскинули головы. Разговоры и смех оборвался и по напрягшемуся лицу боцмана Даниил понял, что сейчас может случиться какая-нибудь неплановая дичь.

* * *

Историческая справка:

Существенным фактором в воспитательной работе являлось то обстоятель­ство, что от века на Руси любили драться стенка на стенку: деревня на деревню, улица на улицу, слобода на слободу. Для народа — подраться — душу отвести. Дрались по праздникам, по воскресеньям, драка шла как одно из праздничных меро­приятий, один из обязательных, на­ряду с выпивкой, пунктов программы праздничного весе­лья. В Российской Империи ни та­бельные, ни престольные праздники без пьянки и без драки просто не обходились.

В Севастополе команды, сошедшие с кораблей в увольнение, с удовольствием дрались с «чужаками». Ну, например, с солдатами гарнизона или с гражданскими мастеровыми или там лавочниками, приказчиками, да мало ли с кем…

В крайнем случае, с такими же нижними чинами, только с другого корабля, была бы охота драться. А охота была. Такие драки сплачи­вали корабельный экипаж, вырабатывали чувство взаимной помощи, ощущение надёжного дружеского плеча. С другой стороны, в нижних чинах воспитывалось осознание того, что вокруг все чужие, а раз чужие, значит враги, а раз так, значит никакого с ними общения, «акромя драки». Негласно, флотское командование всех уровней поощряло такие групповые потасовки — всё лучше, чем те же матросы, собираясь на берегу в разношёрстные компании, будут слу­шать заезжих агитаторов и говорить о своих сложностях да заботах. Так и до второго «Оча­кова» недолго договориться, пусть уж лучше дерутся. Полиция пресекала подобные столкно­вения, но тоже, только формально.

Источник: «Жизнь и служба в Севастополе» https://sevastopol.su/special-projects/zhizn-i-sluzhba-v-sevastopole

* * *

Про этот же, 1916й год, про завоевание авторитета среди суровых фронтовиков нашим попаданцем — во второй книге «Эпохи перемен», которая так и называется «1916» — https://author.today/work/159747