В приемной адмирала Новицкого царила почти монастырская тишина, и каждый звук, будь то шаги, тикание часов или шелест бумаги, раздавался гулко и сочно, будто усиленный электронными спецэффектами. Толстые стены старинного особняка сохраняли прохладу, и Даниил радостно вздохнул полной грудью, выплёскивая из лёгких полуденный зной, царивший на улице и впуская в себя густой замес из запахов дорогой мастики, старой бумаги и едва уловимого аромата крепкого табака.
У массивных дверей, обитых кожей, за дубовым столом, покрытым привычным зелёным сукном, восседал адъютант — подтянутый лейтенант с идеально выбритым подбородком, прямой спиной, глазами холодными, как осенняя вода, и лицом настолько бледным и бесстрастным, что оно казалось частью дворцовой лепки. Перебирая папки с самыми разнообразными грифами: «весьма нужное», «секретное», «в собственные руки», «конфиденциально», «строго конфиденциально», — он лишь изредка поглядывал на массивные напольные часы, чей мерный ход подчёркивал гнетущую тишину приёмной.
Отметки, оставляемые на правой стороне документов единообразным каллиграфическим почерком, подчёркивали серьёзность и важность человека, занимающегося совсем не престижной бумажной работой. Мундир на адъютанте сидел безупречно, движения его были выверены и строги, внешний вид преисполнен невыразимого величия, которое присуще швейцарам и секретарям важных персон. Когда Мирский переступил порог, офицер лишь на мгновение поднял взгляд.
— По какому вопросу? — осведомился он сухо и церемонно, словно каждое слово стоило казённых денег.
— Мичман Граф. Прошу разрешения на аудиенцию по делу о личном участии в походе первого авиаотряда гидропланов, — четко доложил Даниил, стараясь сохранять невозмутимость и невольно копируя выражение лица адъютанта.
Лейтенант ничего не ответил. Он лишь кивнул, бесшумно, точно тень, поднялся со своего места и исчез за тяжёлой дверью, на которой зиял след от снятой таблички, очевидно бывшего начальника порта.
Оставшись один, Мирский подошёл к окну выходящему на залив. Оно было настолько высокое, что в проём мог бы легко въехать, не пригибаясь, кавалерист на лошади. Отсюда, с господствующей высоты, севастопольский рейд лежал как на ладони. Главная база Черноморского флота жила лихорадочной, напряжённой жизнью. Как неутомимые жуки-плавунцы по лазурной глади залива скользили катера, угольщики и танкеры. На рейде Южной бухты теснились серые стальные тела линкоров, ощетинившиеся исполинскими орудийными стволами. Из-за тяжёлых тёмных бортов морских великанов выступали лисьи носы крейсеров и эсминцев, лёгких и стремительных даже в покое.
Летний день медленно клонился к вечеру, и море нежилось в мягком золоте заката, словно кошка, забравшаяся в глиняную чашу Южной бухты, наполненную светом, ветром и терпким эклектичным духом морской гавани. Солнце, коснувшееся края горизонта, опускалось величаво и неторопливо; его янтарные лучи разливались по воде, вытягиваясь в длинную дрожащую дорожку, будто водная гладь желала удержать огонь уходящего дня или хотя бы бережно сохранить его отблеск.
Над бухтой стелилась тонкая трепетная дымка перегретого воздуха, мягкая и прозрачная, как вуаль, в которой растворялись очертания дальнего берега. Где-то там вдали угадывались береговые приземистые бастионы, строгие линии пристаней, тёмные ломаные контуры складов, зевы доков и огни маяков, зажигающиеся один за другим, не дождавшись сумерек.
Глядя на живую историческую картину 1916 года — поэтичную, строгую, удивительно органично совмещающую величавую монументальность и деловую суету, Мирский ощутил непреодолимое желание сделать панорамный снимок на память. Аутентично ведь! Он уже вытащил айфон и торопливо разблокировал его, как дверь за спиной скрипнула и адъютант возник так же внезапно, как и исчез. Лейтенант покосился на странный предмет в руке мичмана, однако не стал задавать вопроса, а коротко кивнул и распахнул дверь.
— Адмирал примет вас. Проходите.
Торопливо сунув смартфон в карман, Мирский прошмыгнул в кабинет, чувствуя спиной тяжёлый взгляд офисного клерка.
Павел Иванович сидел за огромным столом, заваленным инженерными схемами, картами и огромным количеством бумаг. Создавалось впечатление, что Новицкий раскладывает пасьянс из гигантских игральных карт и комбинация категорически не сходится. Адмиральский китель был расстёгнут у горла, что для всегдашнего педанта означало крайнюю степень раздражения. Он не писал, а буквально вгрызался в бумагу, и кончик стального пера со скрипом рвал волокна.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться! — Мирский вытянулся во фрунт, как его учили армейские консультанты на съёмках исторических кинокартин. — Прошу вашего разрешения на выход в открытое море вместе с первым авиаотрядом гидропланов.
— Гидропланы? Открытое море? — голос Новицкого прозвучал неожиданно резко. Он отшвырнул перо. Оно покатилось по столу, оставляя чернильные кляксы на картах минных заграждений. Адмирал поднял взгляд, и мичману показалось, что на него плеснули ледяной водой.
— Ещё один воздухоплаватель, — произнёс он брезгливо, словно речь шла о чём-то неприличном и неуместном. — Вы, мичман, наверно, книжек начитались? Героических историй в госпитале наслушались? Приключений ищете?
Адмирал рывком поднялся, подошёл к окну и с такой силой задёрнул тяжёлую штору, словно хотел вычеркнуть из реальности и море, и солнце. Новицкий обернулся, его лицо исказила жёлчная усмешка.
— Раз вам, сударь, делать нечего и на подвиги тянет, я вам такой подвиг обеспечу, что авиация покажется детской прогулкой. У нас тут «Краб» вернулся из похода. Офицеры — частью в отпуске, частью в госпитале. Команда — сплошные лихоимцы и сорвиголовы, на которых клейма ставить негде. Пороху нанюхались, теперь у них берег под ногами горит.
Новицкий вернулся за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и начал что-то быстро писать, продолжая разговор:
— О воздухоплавании приказываю забыть! Назначаю вас ответственным за увольнение нижних чинов подводной лодки «Краб» на берег. Лично сопроводите эту банду. Туда и обратно. Чтобы ни одной драки, ни одной разбитой морды в порту. Понятно? Исполняйте. О результатах доложите завтра. Свободны!
Мирский, находясь в прострации от такого напора и не понимая причин столь гневной отповеди, вытянулся, щёлкнул каблуками и, стараясь сохранить видимость спокойствия, ответил:
— Будет сделано, Николай Иванович.
Новицкий зыркнул недобро, явно желая указать, что обращение неуставное, однако передумал, покачал головой, и сухо бросил:
— И без фокусов, мичман. Мне не нужен ещё один герой с фонарём под глазом, выбитым зубом и рапортом на трёх страницах от полицмейстера. Можете идти!
— Слушаюсь!
Мирский вышел в коридор. Из-за тяжёлой двери слышался скрип стула и короткие, раздражённые реплики адмирала — адъютант получал свою часть начальственного гнева. В коридоре было сумрачно и пахло сургучом, табаком и проблемами, о размерах которых он даже не догадывался.
Июльское утро только занималось, и над севастопольским рейдом стоял тот прозрачный, малиновый свет, который бывает лишь на самой границе ночи и дня, когда солнце ещё не поднялось, но уже тронуло верхушки мачт, купола, крыши, каменные уступы берега, румяня неподвижную гладь севастопольской бухты. Мирский-Граф стоял у подножия памятника Затопленным кораблям, оглядывая беспокойный, огороженный бонами, фарватер. Опираясь спиной о холодный гранит набережной, он размышлял о сходстве актёрской профессии и офицерской службы, находя между ними всё больше общего.
И там, и там начальство требует неукоснительного соблюдения правил, болезненно реагирует на любую инициативу снизу и совершенно не интересуется твоим личным мнением.
И в том, и в другом деле исполнителю неизбежно навязывают определённый образ мыслей, нормы поведения, даже манеру держаться и говорить.
Офицер на мостике корабля — это олицетворение воли, выдержки и власти; он играет свою роль перед экипажем, и от его мастерства,, от его уверенности в себе и убедительности зависят жизни сотен и тысяч людей, а сам он целиком и полностью зависит от воли вышестоящего начальства, решающего, как должен выглядеть этот офицер, какие слова предписано ему говорить и от чего он обязан воздерживаться.
Актёр на сцене точно так же отвечает за настроения в зале, заставляя зрителей поверить в то, чего не видно или в то, что вообще не существует. И актёр, и офицер являются заложниками чужой воли, дисциплины, и строгого порядка, где каждый жест заранее определён и предписан к исполнению — будь то текст пьесы или корабельный устав.
Глядя на мачты кораблей, Мирский думал о том, что и служба, и сцена требуют полного самоотречения. В ту минуту, когда звучит команда «Мотор!» или «По местам стоять, со швартовых сниматься!», человек перестаёт принадлежать себе. За кулисами и в кают-компаниях могут скрываться одни и те же человеческие слабости, но стоит зажечься софитам или взвиться на флагштоке гюйсу, как личное отходит на второй план. Остаётся только служение идее, образу и долгу — той самой «великой и святой миссии», ради которой человек готов месяцами отрабатывать одну и ту же мизансцену или годами нести вахту, ожидая своей главной роли и выхода на авансцену.
Сегодня солировать у Дэна не вышло. Вместо морских приключений и охоты на немецкую субмарину — детский сад, трусы на лямке, прогулка с великовозрастными хулиганами. А ведь именно он обеспечил передачу информации авиаторам! И вот — они выходят в море, а он остаётся на берегу! Ну, разве это справедливо?
Высокий орёл на вершине колонны казался безмолвным соучастником его тоски. По зеркальной воде, вспенивая седые буруны, один за другим выходили в открытое море корабли Черноморского флота. Мирский жадно всматривался в проход между бонами, ожидая увидеть нечто величественное. В его фантазиях авиаматка должна была быть похожа на привычные Дэну авианосцы — могучие, статные корабли, не уступающие по габаритам линкорам, настоящие властелины небес и воды. Но ничего подобного на горизонте не наблюдалось, мимо памятника, тяжело переваливаясь на мелкой зыби, шло по своим делам небольшое, совершенно невзрачное, насквозь гражданское судно, низкое, неприглядное, будто собранное наспех из всего, что нашлось под рукой. Одинокая косая труба выплёвывала в чистое небо грязные чёрные хлопья, двигатель чавкал, словно свинья у корыта, а палуба была настолько загромождена какими-то щитами, ящиками и непонятными неуклюжими конструкциями, что корабль походил на перегруженную дровами баржу.
Мирский с горькой усмешкой проводил взглядом эту корявую образину, даже не подозревая, что перед ним — та самая авиаматка, несущая крылатые машины первого авиаотряда.
Носитель гидропланов, тяжело и ровно вздрагивая всем корпусом, выходил в открытое море. Вода была почти неподвижна, лишь за кормой шла длинная, маслянисто поблёскивающая рябь, и в ней дрожали отражения сигнальных огней маяков и редких фонарей, ещё не погасших на набережной.
Василиса стояла у леерного ограждения, не замечая ни сырости покрытой росой палубы, ни предрассветного холодка, шедшего с моря. Перед нею, медленно отступая, раскрывался утренний Севастополь — не шумный, дневной, а тихий, почти торжественный — утренний. Из лёгкой сизой дымки выступали белёсые фасады домов, геометрически выверенные ступени набережных, тёмные линии подпорных стен. Выше, над городом, уже золотились кресты и купола, а внизу, ближе к воде, ещё дремали в сумерках массивные каменные парапеты, вдоль которых тянулись кованые фонарные столбы, а рядом теснились бесконечные ряды деревянных пристаней, с пришвартованными пузатыми баркасами и баржами, где вперемешку на палубах лежали строганые доски, тугие тюки хлопка, бочки с дёгтем и корзины со всякой всячиной. От берега тянуло вчерашним теплом нагретых камней, запахом дыма и водорослей, а с моря — свежестью раннего морского бриза. Ещё не совсем проснувшиеся чайки лениво кружили над гаванью, и их крики казались в этой сонной тишине особенно возмущёнными и пронзительными.
Город уходил назад медленно, словно не хотел отпускать корабль. Глаза Василисы выхватывали отдельные черты берегового рисунка: тёмную арку у пристани, белую колоннаду, полоску пустынной набережной. На миг ей даже показалось, что там, у самого парапета, стоит человек в светлом кителе, похожий на Мирского, и смотрит вслед отходящему судну.
Она прищурилась, стараясь вглядеться внимательнее, но фигура тенью слилась с камнем, растворилась в утренней мгле, и невозможно было понять, был ли там кто-нибудь в самом деле или это лишь память, слишком живая и упрямая, придала случайному силуэту знакомые очертания.
В этот момент за её спиной послышались шаги — негромкие, уверенные, чуть смазанные работой двигателя. Не успела она обернуться, как на плечи ей легла тяжёлая лётная куртка, ещё хранившая чужое тепло, терпкий запах кожи, машинного масла и табака.
— Свежо, простудитесь, — сказал капитан.
Василиса вздрогнула от неожиданности, придержала ворот куртки у горла и обернулась.
Офицер стоял совсем близко. В рассветных лучах лицо его казалось ещё строже, чем накануне: крупные, отчётливые черты, усталые глаза человека, давно привыкшего отвечать не только за себя, но и за других, тёмная морская форма, сменившая вчерашнюю полевую, сидела просто и безупречно. Однако в том, как он смотрел на неё, не было ни начальственной сухости, ни навязчивого участия — только спокойная внимательность.
— Благодарю вас, — тихо сказала Василиса. — Это уже становится привычкой.
Он чуть кивнул, принимая её благодарность и встал рядом, облокотившись на поручень. Некоторое время они молчали.
Море впереди светлело с каждой минутой. За кормой оставался город, уже тронутый солнцем, впереди лежала ровная, ультрамариновая пустыня, пока холодная и спокойная, но готовая в любой момент проснуться и взорваться бешеным танцем прозрачного ветра и волн цвета индиго, отороченных белой пеной. Где-то на верхней палубе звякнул металл, донёсся окрик боцмана, простучали быстрые шаги матроса. Наконец, капитан произнёс, глядя на удаляющийся берег:
— А вы, стало быть, та самая медсестра?
— В каком смысле «та самая»?
— Я наслышан про чудесное спасение с санитарного корабля «Портюгаль» после его торпедирования и теперь понимаю, что у вас к немецким подводникам свои счёты.
Он сказал это без нажима, даже без любопытства — как человек, который многое уже знает об этом, но отмечает про себя каждую необычную мелочь. И всё же Василиса почувствовала, как под тяжёлой курткой у неё сразу напряглись плечи. Она не готова обсуждать чужую для неё трагедию — фальшь невозможно скрыть. Нет, уж лучше перевести разговор в другое русло, намекнув, что тема кораблекрушения — табу. Она зябко запахнула куртку и ответила не сразу.
— А вы, значит, и есть тот самый легендарный Иван Иванович Стаховский, основатель и начальник всей военно-морской авиации на Чёрном море? (*)
В голосе её звучал вызов, но не злой; скорее это была попытка укрыться за шутливой почтительностью, не дав собеседнику коснуться истории полулегальной жизни княжны, документами которой Василиса сейчас пользовалась.
Стаховский повернул к ней голову, и в уголках его глаз мелькнула едва заметная улыбка.
— Легендарный? Это, должно быть, кто-то из моих недоброжелателей постарался, — сказал он. — Они любят наделять человека такими достоинствами, каких у него сроду не было.
— Стало быть, не основатель? — спросила Василиса.
— И даже не начальник, к вашему разочарованию, — ответил он. — Хотя, признаюсь, звучит заманчиво. Но есть великий князь Александр Михайлович. Хотя… я бы, пожалуй, не отказался…
— Ибо плох тот солдат, в ранце которого не лежит генеральский жезл? — закончила за капитана Стрешнева.
Он впервые за всё утро улыбнулся по-настоящему — слова Наполеона Бонапарта были Стаховскому известны и близки.
— Значит, слава о вас преувеличена? — Василиса решила не выпускать инициативу в разговоре.
— Безмерно. Как водится с любой славой. Особенно морской. Стоит человеку дважды выйти в туман, не налетев на мель — и из него делают Нельсона.
— Как вам угодно, — пожала плечами Василиса. — Но о вас говорили как о человеке, который умеет избегать нежелательных сюрпризов.
— Вот это уже опаснее, — заметил он. — Если о человеке слишком много говорят, значит, либо он наделал глупостей, либо ему скоро предстоит их наделать.
Она посмотрела на него искоса.
— А вы всегда отвечаете шуткой, когда вас хвалят?
— Нет. Иногда молчанием. Но молчание собеседники нередко принимают за согласие, а это ещё хуже.
Василиса чуть подтянула ворот куртки. Тепло от неё стало постепенно расходиться по всему телу, и вместе с этим уходила прежняя скованность. Стаховский говорил легко, но за этой лёгкостью скрывался человек настороженный, привыкший прятать и усталость, и раздражение и, возможно, многое другое. Но его сдержанность не отпугивала, а, напротив, вызывала доверие.
— И всё же, — сказала она, — о вас говорят как о человеке, которому верят.
Он помедлил с ответом.
— В морской авиации, сударыня, верят тому, кто не дрогнет и не отвернёт в нужную минуту, — проговорил он наконец.
— А вы не дрогнете?
Он посмотрел на Стрешневу прямо, глаза в глаза. Ветер шевельнул пряди волос. Коротко ударила в борт солёная волна.
— Я лишён такой роскоши, — коротко ответил Стаховский. — В сухопутных войсках говорят: «Нас послали», а на море — «нас повели» — чувствуете разницу? Так вот у того, кто ведёт, права отвернуть нет вообще.
Ответ был прост, без всякой красивости. Василиса опустила глаза. Ей вдруг стало неловко за форменный допрос, который она тут учинила, находясь на корабле в положении «зайца».
— Простите, — извинилась она. — это было неуместно.
— Отчего же? — возразил Стаховский. — Иногда самые неуместные вопросы бывают самыми точными.
Он хотел добавить что-то ещё, но в эту минуту с верхнего мостика раздался торопливый оклик:
— Ваше превосходительство! В рубку, пожалуйста! Капитан просит немедленно!
Стаховский выпрямился; вся мягкость, допущенная им в эти минуты доверительного разговора, исчезла, уступив место привычной собранности. Он обернулся на голос, затем вновь взглянул на Василису.
— Прошу извинить, — добавил он. — Служба не любит светских бесед.
— Конечно, — кивнула Василиса. — Я их тоже не жалую.
Он слегка коснулся пальцами козырька, почти по-военному, но в этом жесте было и нечто личное, как будто он не прощался, но обещал вернуться к прерванному разговору. Потом повернулся и пошёл к трапу — быстро, легко, как человек, для которого палуба корабля была столь же естественной почвой, как для других сухая земля.
Василиса осталась у борта одна.
Севастополь почти скрылся вдали, стал похож на видение, сотканное из утреннего золота, белого камня и морской дымки. Там, где минуту назад ей чудилась фигура Мирского, теперь была лишь пустая линия набережной, едва различимая с воды. Она крепче запахнулась в куртку Стаховского и долго смотрела назад, пока берег не начал сливаться с небом, а корабль, выйдя из рейда, не взял курс в открытое море. Начиналось приключение, развязки которого Василиса не могла даже предположить…
(*) Иван Иванович Стаховский (1881 — после 1928) является знаковой фигурой для российской истории как первый офицер-летчик, освоивший полеты на гидросамолетах, и один из первых руководителей авиации Черноморского флота.
Биография и образование
Иван Стаховский родился 2 июня 1881 года. Его путь в авиацию начался с инженерного образования: в 1908 году он окончил Морское инженерное училище, получив чин подпоручика через год. До 1911 года он служил на кораблях, но вскоре был переведен в воздухоплавательный парк в качестве механика.
В 1912 году он окончил Офицерскую школу авиации. Важным этапом стала его командировка в Париж в феврале 1912 года, где он обучался пилотированию французского гидросамолета «Вуазен-Канар» и занимался приемкой техники для нужд Черного моря. Также он освоил американский гидросамолет «Кертисс Модель Е».
11 мая 1912 года штабс-капитан Стаховский вошел в историю: он совершил первый в России взлет с воды и полет на гидросамолете («Вуазен-Канар») над Севастопольской бухтой. Это событие ознаменовало рождение гидроавиации в российском флоте.
Карьера и роль на Черноморском флоте
1912 год: Назначен заведующим воздухоплавательным парком флота. На этой должности он решал все вопросы по созданию инфраструктуры и организации летного дела.1913 год: Стал заведующим авиацией Службы связи Черного моря. Под его руководством началась постройка первой авиастанции в Килен-бухте (Севастополь).Первая мировая война (1914–1916): Стаховский последовательно занимал должности начальника воздушного района, заведующего организацией авиационного дела и, наконец, начальника авиации Черноморского флота (до 1916 года). Он руководил боевой деятельностью самолетов и регулярно докладывал о состоянии авиации великому князю Александру Михайловичу.1917 год: В чине капитана 2-го ранга возглавил 1-ю воздушную бригаду воздушной дивизии ЧФ.
Стаховский активно внедрял новые типы машин и методы взаимодействия с флотом:
Гидропланы: При нем на вооружение поступали лодки «Кертисс», лодки конструкции Щетинина, а позже — отечественные разработки Григоровича (включая М-5, М-9 и последующие). Относительно М-15 — именно в его период руководства (осень 1916 года) флот начал массово получать отечественные гидросамолеты, что позволило развернуть полноценную дивизию.Авиаматки: Стаховский курировал опыты по подъему летающих лодок типа «К» на вспомогательные крейсера (авиатранспорты), что дало старт использованию кораблей-авиаматок «Алмаз», «Николай I» и других в боевых операциях.
Подготовка кадров: Он лично принимал экзамены у пилотов на звание морского летчика и следил за обучением нижних чинов.
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. https://author.today/work/574237