Июньское солнце щедро заливало оглушающе душным маревом Северную сторону города, который древние греки называли Херсонес, генуэзцы — Сарсон, славяне — Корсунь, крымчаки — Акъяр, и только Екатерина Великая в 1784 года дала новой крепости на юго-западном побережье Крыма название Севастополь.

Воздух над бухтой дрожал от зноя, разбрасывая над акваторией и крутым берегом запах петролейного эфира, так в начале ХХ века называли бензин, к которому примешивался специфический аромат касторки — неизменного спутника авиационных двигателей.

База морской авиации Черноморского флота пребывала в полуденной послеобеденной полудрёме, когда к офицерскому флигелю подкатил двуконный экипаж. С места кучера, щурясь от яркого света, спрыгнул молоденький мичман в полотняном кителе, а из повозки степенно вышел высокий лысый гражданский шпак с бородой, пенсне, выражением глубокой технической озабоченности и лёгкого недовольства от долгой утомительной дороги. Последней из экипажа, поправляя поля шляпки выпорхнула, опёршись на руку офицера, юная барышня в легкомысленном шёлковом платье, предназначенном скорее для спортивных игр на свежем воздухе, нежели для визитов.

Полюбовавшись изящными летающими лодками Григоровича, похожими на огромных диковинных птиц, отдыхающих у распахнутых ворот ангаров, троица отправилась на веранду, откуда доносилось треньканье гитары.

Поручик Георгий Северский, в расстёгнутом кителе, сидел на перевёрнутом ящике и терзал струны, мучительно подбирая аккорды к новому романсу. Мелодия не шла, слова казались пресными. Особенно «О, милая, в разлуке с тобой…» звучали фальшиво, и он морщился, как от зубной боли.

— Чёртова сентиментальщина, — пробормотал он, перебирая лады. — «Сердце, забудь печали…» — пропел и тут же скривился, как от лимона. — Тьфу, чепуха какая! Тягомотина для институток.

— Боретесь с музой, Георгий Николаевич? — раздался звонкий голос Василисы.

Северский встрепенулся, вскочил, торопливо застегивая китель. Лицо его просветлело, он пригладил усы, но, заметив Даниила, стоявшего чуть поодаль, на мгновение помрачнел. Лёгкая тень огорчения легла на лицо поручика, однако офицерская выправка и галантность взяли верх.

— Помилуйте, сударыня! Душа просится в небо, а в нотах — сплошная нелётная погода. — Он галантно поклонился и холодно кивнул Даниилу: — Мое почтение.

— Разрешите представить, — Стрешнева встала вполоборота к своим спутникам, — инженер Налётов и мичман Граф.

— Именно тот, кого вы искали? — с ноткой ревности в голосе уточнил Северский.

— Да, именно он, — перехватил инициативу Даниил. — О! Шестиструнка! Позвольте, поручик? Инструмент у вас чудесный, сам в руки просится.

Не дожидаясь ответа, Дэн потянулся к гитаре, вальяжно и небрежно, с той самой улыбкой легкого превосходства, с какой обычно задают вопрос альфа-самцы, демонстрируя своё доминирование и не предполагая отказа. Поручик ощутил, как внутри закипает глухой, обжигающий протест от столь бесцеремонного вторжения выскочки в морском мундире в его личное пространство. Стоило Мирскому коснуться деки, как Георгий едва заметным, но решительным движением увел гриф в сторону. Во взгляде, направленном на мичмана, промелькнуло желание осадить соперника коротким, резким отказом.

Однако повернув голову, он увидел, что Василиса смотрит на них, как на двух задиристых дворовых петухов, готовых вцепиться друг другу клювом в распушенный гребень… «Господи! Ну что за ребячество!» — говорили ее глаза. Всего одно мгновение и Северский остро устыдился, представив, как жалко и мелочно выглядит их противостояние со стороны.

Смирив гордыню и потупив глаза, он подался вперед и протянул гитару Мирскому с нарочитой учтивостью, скрывая за внешней покорностью досаду на самого себя и стыд за свои эмоции.

Мирский кивнул в знак благодарности, аккуратно, двумя руками принял инструмент, погладил гриф, словно домашнее животное, ловко пристроил шестиструнку на колене, прошелся по ладам широким, непривычным боем и с ходу, без разминки выдал какой-то испанский этюд, успевая не только вести сольную партию, но и отбивать ритм ладонью по корпусу.

Лицо Северского из снисходительно-пренебрежительного моментально преобразилось в удивлённое. Летчик посмотрел на моряка не только с интересом, но и с явным уважением, как музыкант на музыканта, знающий цену искромётному исполнению испанских мотивов.

— Лихо, — прокомментировал он окончание этюда и несколько раз хлопнул в ладоши. — Браво, мичман, впечатлён.

Судя по лицам Налётова и Стрешневой, впечатлённым оказался не только поручик. Василиса тоже впервые созерцала музыкальные способности Мирского, но особенно была благодарна Даниилу за то, что он снял некоторое напряжение, витавшее в воздухе после их знакомства — оно явно не способствовало разговору по существу, ради которого они, собственно, и прибыли на базу. Мирский тем временем решил развить достигнутый успех.

— Услышав, что вы в творческом поиске, хочу предложить вам одно произведение, которое, предполагаю, придётся ко двору и украсит ваш репертуар. — Дэн заговорщицки подмигнул Васе. — Только с одним условием…

— Обязательно упомянуть ваше авторство? — попытался угадать Георгий.

— Наоборот, ни в коем случае не делать этого!

— Заинтриговали, — улыбнулся Северский, предлагая широким жестом присесть и услужливо подвигая Василисе собственный стул.

— То ли ещё будет, — усмехнулся Мирский, и веранду наполнил абсолютно нетипичный для этого времени солирующий ритм, в котором басовые струны выводили собственную замысловатую партию.

Если бы Даниил ограничился только проигрышем, он бы уже сорвал аплодисменты, однако после непродолжительного вступления он ещё и запел:

Мы — друзья, перелётные птицы.

Только быт наш одним нехорош,

На земле не успели жениться,

А на небе жены не найдёшь.

Хорошо поставленный голос лился над авиабазой, разбавляя летнюю жару свежим мотивом. Песня про лётчиков из далекого будущего, трогательная, простая и честная в своей непритязательности, заставляла затаить дыхание, манила, звала, и Северский даже сам не заметил, как начал отбивать ритм, а со второго куплета — подпевать: «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки? А девушки потом…»

Когда затих последний аккорд, над верандой на секунду повисла тишина, а затем она взорвалась аплодисментами. У входа и на лестнице к этому времени собралось не менее дюжины военлётов, услышавших непривычную мелодию, заглянувших «на огонёк» и оставшихся внимать неведомой, но такой привлекательной песенке. Северский, чей скепсис испарился, как прошлогодний снег, восторженно хлопнул в ладоши.

— Чёрт возьми! Вот это по-нашему! — воскликнул он.

— Бис! — перекрикивая Северского, зашумели другие пилоты, — требуем на бис!

Мирский повернулся, театрально поклонился, перехватил поудобнее гитару и волшебство повторилось с той лишь разницей, что со второго куплета присутствующие начали активно притопывать и прихлопывать, а с третьего –пели хором.

— Простите, господа! — поклонившись, обратился Мирский к собравшейся публике, требующей третий заход. — к сожалению только после госпиталя, так много петь не могу.

«После госпиталя» — волшебное словосочетание для фронтовиков, вызывающее уважением и прощающее многое, в том числе отказ в развлечениях.

Народ начал расходится по своим делам, а Северский подхватил Дэна под руку и повлёк его в курилку, на ходу торопливо кивнув Василисе, чем вызвал её усмешку и осуждающее покачивание головой Налётова — весь их план охмурения местного контингента, где первую скрипку должна была играть Вася, ломался на глазах. Впрочем, Мирского это не смущало, он бессовестно солировал, импровизировал, чувствуя себя прекрасно в центре внимания и пока у него всё получалось.

— Мичман, голубчик, вы обязаны спеть это на нашем благотворительном концерте, –предложил Северский. — Вы — находка! Это ваша музыка? А стихи? Какие простые и вместе с тем душевные!

— Благодарю, Георгий Николаевич, — улыбнулся Даниил, возвращая гитару. — Но должен честно признаться, слова и музыка не мои.

— К чёрту, для вас отныне я просто Жорж.

— Тогда для вас я Дэн, и лучше на «ты».

— Согласен! Так чья это песня? Кто автор?

— Песня — подарок прекрасной незнакомки!

— О, Господи! Как романтично! И кто она?

— Её зовут Алиса.

— Красивое редкое имя. Дэн, ты просто обязан познакомить меня с ней! Я никогда не прощу себе, что не знаю лично автора, пишущего такие восхитительные песни.

— Это не так просто, Жорж…

— А в чём дело? Она избегает тебя? Вы поссорились? Или она замужем, и муж прячет её в хрустальной башне?

Мирский придвинулся ближе к поручику и произнёс максимально таинственно, добавив в голос хрипотцу: — Жорж, ты веришь в ангелов?

— Хм, — Северский расплылся в улыбке и стрельнул глазами в сторону Василисы, — не только верю, но с одним из них даже знаком!

— Ты про Лисси? — удивился Даниил, но увидев набычившегося Жоржа, быстро поправился: — Хотя почему бы нет? Однако я сейчас не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

— Хм… — второй раз этот звук поручик произнёс совсем другим тоном.

— Я тоже не верил, — вздохнул Дэн, — но когда лежал в госпитале с пробитой головой и чувствовал себя между небом и землёй, случилось нечто необъяснимое…

Он показал Северскому свежий шрам и демонстративно отвернулся, разглядывая ландшафт, всем своим видом давая понять, что он сказал всё, что хотел и добавить нечего.

— Мичман, не тяните! — притопнул от нетерпения Северский, опять переходя на «вы».

— Когда я первый раз услышал её голос, думал, что сошёл с ума и у меня галлюцинации, — беззаветно врал Мирский, — но потом оказалось, что всё гораздо сложнее…

— Что сложнее? Почему?

— Её нельзя осязать, — Мирский обвёл в воздухе перед собой воображаемую женскую фигуру, — её не видно ни при Луне, ни при Солнце, но очень хорошо слышно… Настолько хорошо, что сестра-хозяйка в госпитале, услышав наш разговор, решила, что ко мне пробралась посетительница и была крайне удивлена, зайдя в палату и застав меня одного.

— Ты хочешь сказать, что эта песня…

— Да, — кивнул Мирский, любуясь Большим рейдом, — автор слов и музыки — таинственная незнакомка, бесплотная и невидимая. Я же сказал, что в это трудно поверить. Я и сам… Но она пообещала, навещать меня раз в неделю и ни разу не обманула… Кстати, сегодня как раз такой день.

Мирский, прищурившись, посмотрел на небо, выдержал театральную паузу.

— Звучит неправдоподобно, но заманчиво, и если ты представишь меня…

— Попробую, но не обещаю… В любом случае, требуются определённые условия…

— Что конкретно?

— Просторное помещение, плотные шторы, тишина и ограниченный список доверенных лиц не из болтливых.

— Пожалуй, организовать всё перечисленное мне по силам, — ответил через какое-то время Северский. — Но ради Бога, Дэн, если это розыгрыш, скажи лучше сразу, в противном случае… Никто не любит, когда их держат за дураков.

— Розыгрыши оставим для капустников, — лицо Мирского стало предельно серьезным. — Но сразу предупреждаю, объяснить происходящее я не в силах.

Действо решили не откладывать в долгий ящик, ибо, как оказалось, как раз сейчас, в самое жаркое время суток на базе тише всего. Ночью, наоборот, люди стараются сделать то, что под палящим Солнцем делать не только дискомфортно, но и опасно. Тепловые удары — самое обыденное дело. А сейчас база была не только тиха, но и безлюдна и, если бы не внезапный концерт, казалась вообще необитаемой.

* * *

Гостиная в офицерском флигеле была пронизана духом уходящей эпохи — тяжёлой, бархатистой роскошью начала века. Высокие стены обтягивали тёмно-бордовые обои с золотистым тиснением в виде акантовых листьев, потёртых, но всё ещё хранящих былую помпезность. В центре возвышался массивный дубовый стол овальной формы, с резными львиными лапами ножек, накрытый бархатной скатертью цвета спелой сливы. Вокруг него — роскошное «генеральское» кресло и восемь стульев с высокими спинками, обитыми гобеленом, изображающим сцены охоты: рогатые олени в прыжке, рыцари с копьями. По углам комнаты громоздились представительные буфеты с фацетированным(*) стеклом, за которым поблёскивали хрустальные графины и фарфоровые сервизы. Два окна, забранные плотными, под цвет обоев бархатными шторами с тяжёлыми золотыми кистями, не пропускали ни единого лучика дневного света и принимали на себя большую часть уличного зноя, в результате чего в самой гостиной было относительно прохладно. Стоячий воздух пропитался запахом воска и старого дерева, исходящим от мебели и паркета с затейливой интарсией (**).

Мирский внимательно и дотошно осмотрел обстановку, открыл и закрыл дверцы буфетов, заглянул под скатерть, ощупал портьеры, нырнул за них ближе к окну, ощутив, как пахнуло на него горячим воздухом, убедился, что здесь за ним никто не наблюдает и аккуратно пристроил айфон под подоконником, на короб, закрывающий батарею парового отопления. Отошел, присмотрелся, убедился, что ничего не видно. Не спеша сел в кресло, стоящее ближе всего к окну, и коротко кивнул Северскому — приёмка помещения завершена, можно приступать.

Всего в гостиной собралось девять человек: Даниил, Василиса, Налётов, Северский и пятеро его боевых товарищей. По правую руку от поручика расположился широкоплечий гигант с обожжённым лицом и шрамом через бровь, с капитанскими погонами на видавшей виды полевой форме. Рядом с ним — худощавый, светловолосый, совсем юный прапорщик с лихорадочным румянцем; коренастый бородач с прокуренными усами, чьи грубые, пожелтевшие пальцы нервно теребили скатерть — он единственный из присутствующих относился к славному, но незаслуженно обойденному вниманием племени инженеров-авиамехаников; двое других были стрелками-наблюдателями — близнецы с одинаковыми впалыми щеками и глазами, в которых плескалось любопытство и недоверие. Все вместе они, суеверные и одновременно религиозные, как любой солдат на войне, составляли первый авиаотряд, обкатывающий новые летающие лодки М15. Слётанные, спетые и, чего уж греха таить, слегка спитые.

Василиса и Налётов уселись поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания и справедливо решив — раз Мирский начал играть моноспектакль, то пусть в одиночку насладится триумфом или наоборот, провалом.

Дэн не стал баловать собравшуюся публику какими-то мистическими пассами, пугать страшными заклятиями и говорить замогильным голосом. Расстегнув две верхних пуговицы уже порядком опостылевшего кителя, абсолютно бытовым спокойным тоном осведомился:

— Алиса, ты здесь?

Со стороны окна, из-за спины Дэна, раздался чистый, удивительно живой мелодичный голос — без скрипа, без эха, словно говорила девушка, стоящая за портьерой или возле открытого окна на улице.

— Да, я здесь. Добрый день, чем могу быть полезна?

Повисла мертвая тишина.

Северский, тянувшийся за папироской, замер с растопыренными пальцами над портсигаром. Широкое, изборождённое ожогами лицо капитана исказилось, шрам над бровью дёрнулся, будто от боли. Он медленно повернул голову к окну.

Юный прапорщик, тот самый худощавый светловолосый, с румянцем на щеках, отшатнулся так резко, что стул под ним скрипнул и чуть не опрокинулся. Его глаза, расширились до предела, а рот приоткрылся в судорожном вдохе.

Инженер-механик замер, не донеся кусочек сахара до рта. Его пальцы разжались сами собой, рафинад упал на скатерть с тихим стуком.

Близнецы отреагировали синхронно, как один человек — вскочив со своих мест, они рванули к оконному проёму и раздёрнули вбок шторы, уставившись на пустой подоконник и такую же пустую улицу за ним.

— Никого, — ошарашенно констатировал один из них.

— Ни души, — подтвердил второй.

— Господа, прошу вас закрыть шторы, сесть на место и не дёргаться! — зашипел на них Мирский. — Вы можете всё испортить!

Капитан, будучи, очевидно, самым авторитетным и к тому же старшим по званию, коротко качнул головой, близнецы торопливо задёрнули шторы и вернулись на свои стулья, как возвращаются провинившиеся школяры, пойманные на незнании предмета.

— Алиса, с тобой всё в порядке?

— Со мной всё в порядке, спасибо!

— Ну, слава Богу. Прошу прощения за моих друзей, они немного нервничают.

— Ничего страшного! Понимаю, что общение иногда бывает излишне эмоциональным и даже тревожным, я тоже взволнована и расстроена.

— Алиса, что случилось?

— Пока не случилось, но может произойти очень скоро. Прямо сейчас где-то под волнами уже крадётся смерть и через три дня она соберёт обильную жатву… Через три дня немецкая подводная лодка U-37 настигнет цель — госпитальное судно «Вперед»…

— Где? Когда? — с командным железом в голосе спросил капитан. — Вы можете сказать точнее?..

— Она вас не слышит, — пояснил Мирский. — Алиса, нам нужны координаты трагедии.

— Утром, в точке сорок четыре градуса пятьдесят минут северной широты, тридцать три градуса двадцать минут восточной долготы…

— А ещё точнее? — опять проявил инициативу капитан. — Привязка к береговым ориентирам? Точное время?

— Кровь… Мольба о помощи… Крики и стоны обречённых… Это ужасно… — продолжала тем временем Алиса, голос ее затухал и отдалялся

— Алиса! Подожди! Стой! — крикнул Северский.

— Всё, — резюмировал Мирский, — ушла… Теперь только через неделю…

Офицеры замерли. Северский, чьё лицо в неверном свете казалось мертвенно-бледным, сжал пальцы в кулаки.

— Господа… — выдохнул он, — я прекрасно знаю это судно. «Вперёд», оно постоянно курсирует в районе Батуми. Полный борт лазаретных коек…

В гостиной повисла тяжелая, ватная тишина. Пилоты смотрели друг на друга, боясь пошевелиться. Первым вскочил Северский, опрокинув стул.

— Мичман, это… это было чудо! Жуткое, но чудо! — он схватил фуражку. — Мы должны доложить вышестоящему начальству немедленно!

— Сядьте, поручик, — поморщился капитан. — О чём вы доложить? О разведывательной информации, полученной из потустороннего мира?

— Но надо же что-то делать! — вскричал светловолосый прапорщик.

— Надо что-то делать… — задумчиво повторил капитан, глядя перед собой, — что-то делать надо…

Все затихли, наблюдая за старшим по званию, неподвижно застывшим со стеклянным взглядом, обращенном куда-то внутрь самого себя.

Ситуация сложилась абсурдная: докладывать серьезному, пропахшему солью и порохом командованию, что координаты немецкой субмарины были получены на спиритическом сеансе — значило собственноручно подписать приговор своей репутации. Он уже видел эти насмешливые взгляды, слышал едкие смешки в кают-компании: «Смотрите, наш „укротитель Фридриха“ теперь в поиске врага советуется с духами!» В лучшем случае сочтут переутомившимся, а ведь могут и подозрение в профнепригодности влепить.

Но ладонь, сжимавшая клочок бумаги, где он успел записать цифры координат, горела огнем. В голове набатом стучала мысль: а что, если это правда? Что, если прямо сейчас действительно стальное чрево «немца» скользит в этих серых водах, готовя торпедную атаку на конвой?

Действовать самому? Вывести транспорт с гидропланами якобы на учения и затем уйти в заданный квадрат без санкции штаба… Это было если не дезертирство то, в лучшем случае, злостное самоуправство. Хрен редьки не слаще…

— Егор Андреич, — наконец прервал затянувшуюся паузу капитан, — когда у нас планировался учебный выход?

— Так через пять дней, — пожал плечами авиамеханик. — Ещё одного стрелка-наблюдателя обещали прислать…

— А двигатели?

— В порядке.

— Тогда ждать не будем, ночью готовим, грузимся, на рассвете выходим. — И, бросив искоса взгляд на Мирского, сурово добавил: — Проверим ваш спиритизм на практике…

Сказав это, капитан встал, вместе с ними вскочили все остальные.

— Разрешите с вами? — неожиданно затаив дыхание, подал голос Даниил и деловито отрапортовал: — Знаком с тактикой немецких подводных лодок, могу быть полезен.

— А вы, мичман, простите, из какого ведомства? — прищурился капитан.

— Определён после госпиталя к адмиралу Новицкому.

— С разрешения Павла Ивановича — не возражаю.

— Разрешите и мне! — громко и четко, по-уставному, подала голос Василиса.

— Простите, барышня, — капитан заложил руки за спину и стал похож на школьного учителя, отчитывающего нерадивого ученика, — но это не пикник и не увеселительная прогулка на яхте.

Мирский метнул быстрый взгляд на Васю, на её упрямый наклон головы и взгляд исподлобья, понял — грозы не миновать…

* * *

(*) Фацетированное стекло — это стекло, кромка которого обработана в технике фацета — декоративной обработки, при которой края срезаются под определённым углом. В переводе с французского языка «фацет» означает «граненая плоскость».

Особенности:

Скошенные грани преломляют свет, создавая эффект разноцветных переливов.Обработанное стекло легче устанавливать в интерьерные изделия — благодаря скошенным краям лист хорошо помещается в раму.Кромка тщательно сглаживается и полируется, что снижает остроту изделия.

(**) Интарсия (от итал. intarsio — «врезание, углубление») — техника декорирования поверхности, при которой один материал углубляется, врезается в толщу другого.

В нашем случае — интарсия — техника изготовления художественного паркета — напольного покрытия, собранного из мелких элементов различных пород дерева, часто включающего сложные узоры, орнаменты, гербы, медальоны и даже картины. В отличие от обычного паркета, где важна текстура и сортировка, здесь важна каждая линия, оттенок и геометрия.

* * *

В типографии приступили к сборке самой необычной книги — художественное произведение, где монологи главного героя — это собственные слова Иосифа Виссарионовича, сказанные или написанные им за время его активной политической жизни.

Половина книги — это первоисточники — речи, статьи, письма, воспоминания современников, которые стали основой для написания мизансцен и монологов.

Электронная версия «Император из стали» https://author.today/work/73583

Заявка на предзаказ книги с автографом автора:

https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScWaHdeQMuSjfSuPn0f6DDes67dt_dW1EEWhR04HKfNAGe7rw/viewform