Запись 59.

— Строй-ся! Шагом марш! Сегодня дьякош принимает парад, вы не должны подвести честь благословлённого Двоими защитника города гвардейского полка Триштис! — Безмятежное, затянутое такими тонкими и лёгкими, словно бы сделанными из шёлка, облачками, осеннее небо огласил бодрый голос командира Шая Магнишикуса.

Это заявление сделало много шуму. Гвардейцы громко выражали свой протест, аргументируя это тем, что им никто не говорил про парад и что они даже не готовились. При этом многие косились на меня. Вполне понятная причина — сегодня, именно сегодня я поведу их на путь измены. Ах, этот день настал! Как я мечтала о том, чтобы он никогда не наступил!

— Не позорьтесь! Те, кто каждый день подвергает себя опасности в нашем славном городе Аустершене, должен всегда выглядеть прилично. И неужели вы не гвардейцы, чтобы пройти строем по площади? Нет, сегодня вы сделаете всё идеально, и да помогут вам Двое не ударить лицом в лужу! — такова была надгробная эпитафия, полученная нам от нашего славного командира, прежде чем мы сделаем шаг за черту.

Строем, спина к спине, пика на плечо, маршем — на площадь. А от площади — к Дьяшутке по самой широкой дороге. Но всё должно решиться ещё там... Перед храмом, где проводит обряды загадочный Дядя Вавилонский...

Меня словно дёргали в две разные стороны: благоразумие советовало свалить куда подальше, чтобы не подвергать риску себя и не причинять беспокойства тем, кто мне дорог. Но другая сторона заставляла меня рваться вперёд навстречу судьбе, навстречу призрачной возможности всё изменить, снести всё старое и возвести новое. Она тянула меня против воли. Я ведь понимала, что мне это всё не нужно! Я проклинала тот день, когда возвратила женщине в косынке корзинку. Зачем я встретилась с этими революционерами? Но передо мной возникало лицо Эшело... Нет, я не могу просто уйти. Это подлость. А я ни за что не хочу быть подлой, это мерзко, противно, ненавистно! Уже лучше быть там, на площади, перед дьякошем, вместе с ними бросить ему вызов и крикнуть, что он дурак! И обозвать членов Совета мерзавцами!

А уж там придумаю, как сбежать из тюрьмы.

Идут гвардейцы. На них смотрят простые люди. Смотрят и любуются. Не каждый же день такое, чтобы сотни таких красавцев в ногу мимо шли.

Поскольку я успела прославиться в первый же день службы, меня мотало в первых рядах полка Триштис. Что ж, обзор тут лучше. И проще повести за собой своих сторонников.

И тут до меня дошло, что я, в общем-то, без понятия, что делать. Ну вот что мне делать? Я точно не буду толкать бравую речь. И не буду орать гвардейцам, что им надо поднять пики и разнести всех главных шишек в клочья. А впрочем, зачем напрягаться? Я уже давно поняла, что всякие планы бесполезны, главное — импровизация. Так что не думаем ни о чём.

Но не думать не получалось. Я всё равно была слишком беспокойна, а сомнения пожирали мой мозг, словно макроежи вкусняшку. Ошибка это всё, ошибка... Зачем я в это ввязалась, зачем, зачем...

Площадь. Приехали. Дьякош и его сопровождающие должны находиться на огромным балконе одного из красивых зданий. Не помню, что за здание, но это и неважно. Смысл в том, что их пока не было. Это и к лучшему: я на дьякоша уже налюбовалась, мне вполне достаточно. Нам нужно было построиться квадратом, как раньше строились на Красной Площади во время парада на Девятое мая. Но если вдруг что начнётся, перестроиться в каре.

Кажется, всё, наш полк построился. Мне повезло стоять во втором ряду. Я воспользовалась этим, чтобы начать всё рассматривать. Ох, и народу-то! А, всё-таки назначили из наших следить за порядком. Ну что ж, следите, голубчики, следите... Сколько же тут гвардейцев? Небось здесь все собрались. Получается, это вся армия. В смысле, пока пехота. Получается, тысяч эдак пять. Или больше, мне не всё видно, но Камень всё считает. Интересно, а кавалерия будет? Мне кажется, что площадь Народов нас всех не вместит. Хотя нет, вместит, она большая. Здесь даже сражения были, Фок вроде рассказывал. Или я читала, уже не помню.

— Шейз, Шейз! — послышался громкий шёпот где-то сзади.

Я оглянулась. Меня звал Шуль. Надо же, а я почти забыла об этом бедолаге.

— Ну что? — откликнулась я, не поворачивая головы.

— Так мы будем... — хотел было спросить Шуль, но нас услышали.

— Ш-ш-ш, молчите, бесстыдники, или по возвращении получите наказание!

Но я всё равно поняла, что хотел спросить парнишка. Нет, Шуль, не знаю, что будет, но если что-то будет, будем действовать по ситуации, вот так. Жаль, П-рация на него не действует. А может, это и к лучшему, уж больно он разговорчивый и наивный.

Бум-та-тата-дам! Это заиграл оркестр. Мы все мгновенно вытянулись в струну. Посторонний шум прекратился, и на балкончик вышел торжественно нарядный человек.

— Вы, о простые смертные, падите ниц и поприветствуйте своими грешными языками благословлённого самими Двоими на правление его вечное шито и вечные штары дьякоша геша и илюсий наших Муша Третьего Калахо!

Оркестр грянул, гвардейцы закричали "Ура! Ура!" и так шесть раз, и на балкон, как и во время бала, вышел толстый противный человек, который почему-то стоит во главе этой страны.

Но что это? Рядом с ним... советник! Ему тоже кричат "Ура!", тоже гремит оркестр. Выходят ещё люди, члены Совета.

Дьякош крикнул что-то мотивирующее, советник махнул оркестру, и тот начал играть марш.

Правящая верхушка наверху, на площади внизу полки. Парад начался.

Взывая к нашему патриотизму и любви к Богу, Дядя Вавилонский, который тоже был на балконе, толкнул бравую речь, приукрашенную цитатами из Имашинем и речами, которые якобы говорил дьякош и подтверждал советник. Сущность этой речи заключалась в том, что мы должны быть благодарны дьякошу и Двоим за всё, что имеем и чего не имеем. Ему пришлось орать достаточно сильно, потому что микрофонов на этой планете не водилось. Поэтому и звучало это так, словно он нас проклинал. Очень было забавно представлять, что не знаешь язык, и слушать не понимая. Я представляла его на трибунах заседания ООН, Собрания Континентов, на месте президента, канцлера, Верховного Командующего, и мне становилось очень смешно. Под конец пришлось это прекратить, иначе я бы и вправду расхохоталась, и меня бы проткнули на месте, ибо нечего тут позорить честь мундира непростительным кощунством.

И вот когда дядечка дошёл до того, что "страна может существовать нормально тогда и только тогда, когда нами с разрешения Двоих правит мудрый и справедливый дьякош", на середину площади выбежали наши революционеры, члены сомниаторского Союза спасения.

Что было дальше, догадаться легко. Во всяком случае я старалась не смотреть и не слушать это, затуманив мозг музыкой. Они бросили вызов тому, перед кем все должны благоговеть, и это не осталось без ответа.

— Мятежники! Еретики! Горите вечно в Тёмном царстве! — закричали возмущенные такой дерзостью командиры полков. Но те, кто твёрдо решил встать на сторону неверных, помешали им отдать приказ убрать крупных нарушителей порядка.

Я, те двое наших из другого полка и гвардейцы-союзники встали полукольцом, защищая революционеров, и те высказались балкону до последнего слова.

Не описать, какое впечатление произвело это на площадь. Дьякош осоловело хлопал глазами и ничего не понимал, Дядя Вавилонский призывал со штар карающую десницу Двоих, простые люди чертили в воздухе шестиугольники, мы же сдерживали натиск.

Но вот кто-то из командиров вспомнил, что есть огнестрельное оружие. Несколько десятков аркебуз и мушкетов было направлено в центр. Грянул гром.

Запись 60.

Что было дальше — невозможно описать. По крайней мере, для меня. Не знаю, зачем делаю эту запись в Дневнике планразведа, если могу только прикрепить какие-то обрывки. Но всё же не могу не сделать этого.

Я помню дым и запах пороха. Помню, как моя голова гудела от залпов и людских воплей. Помню, как сотни простых людей бестолково метались, что-то кричали, падали как подкошенные. Помню, как Шай Магнишикус носился и призывал гвардейский полк Триштис остановить их и как вскоре свалился сам от неверного выстрела. Помню, как спешно отводила в сторонку маленькую плачущую девочку, которая потеряла в толпе свою мать, и как обещала, что найду её маму. Не нашла.

Я помню, что Эшело не пришёл на восстание: у него было слишком много дел. Помню растерянное лицо Шуля, когда он лежал на земле и глядел на свою пробитую ногу, говоря, что ничего не чувствует. Помню, как Андрэш что-то кричал мне, каким яростным было его лицо, как я вела его прочь от толпы, чтобы перебинтовать рану на боку, и как сердито он бил меня при этом ногой, требуя, чтобы я пустила его.

Я видела, как падали те, кого я повела на это. Видела, как люди в одинаковых мундирах хотели заколоть друг друга пиками. Видела, как откуда-то прискакали на крысоконях, как увозили чёрными ходами дьякоша и всех остальных.

Если их Тёмное царство существует, то это было оно. Крики, выстрелы, падающие тела, этот омерзительный горелый запах, эта живая масса, которая волновалась...

Мне было страшно. Очень страшно. Некоторое время я не могла пошевелиться, порой мне хотелось просто бежать отсюда, но ноги не слушались. И ведь это я способствовала этому безумию, этому братоубийству, этому Содому... Если Двое существовали, они бы сейчас уничтожили молнией всех нас, чтобы снова погрузить в тишину эту агонизирующую человеческую массу.

Последнее, что могу вспомнить, это то, как советник выбежал в самую середину этой одержимой паникой и самокалечением толпы, и в небо взметнулся столб огня. Тогда это безумие стало утихать, испуганное. Потом я почувствовала, что меня кто-то скручивает. Я вырвалась, ударила кого-то в живот и бросилась бежать.

Бежала я в то единственное место, в которое могла — к дому Варианша, к Фоку и Аринаш. Словно всё кончится, едва я переступлю порог. Словно всё исчезнет, потому что было лишь галлюцинацией. Словно это конец, а не только начало кошмара.

Запись 61.

— О, Шейз, ты уже вернулся? — меня встретило радостное приветствие людей, к которым я сейчас так стремилась. — Что это с тобой? Ты словно в печке побывал.

Я тяжело выдохнула. После агонии, после этого светопреставления, после ада — и в такую тишину, в такой мир в такую... семейность. Точно блудный сын в родном доме. Но нет, никогда мне не изгладить из памяти этого ужаса, никогда не забыть, к чему могут привести самые, казалось бы, чистосердечные и гуманные идеи. Никогда не забыть, что я оставила сейчас Шуля, Андрэша, маленькую девочку. Но что теперь делать? Что? Вернуться? Это безумие. Молча ждать, когда придут за тобой, — сойдёшь с ума. Бежать? Если только бежать...

— Шейз? — карие глаза Аринаш... Как можно от них что-то скрыть? Нет, они не должны пострадать из-за меня, но для этого им нужно знать правду.

— Шейз, а мы сегодня были у Риксы! — решил заполнить тишину Фок, что было очень мило с его стороны. — Тебя несколько дней не было дома, вот мы тебя не предупредили. Но всё прошло хорошо, представляешь? Он и вправду предложил нам очень выгодную сделку! Гильдия только выиграет от этого, несомненно, гильдия не может не выиграть от этого. Это очень выгодная сделка, как хорошо, что я пошёл с Аринаш! А он на неё — представляешь? — так смотрел! Эх, мне кажется, если бы мы задержались подольше, то вовсе бы не ушли. Какой у него дом! Красота! Я даже смог поговорить со своим братом! А ведь мы даже на балу не смогли встретиться! К счастью, отца Риксы не было дома. Но вообще-то он живёт отдельно от сына, однако иногда заходит. Важные все такие! Просто жуть!

Фок всё говорил, а Аринаш счастливо улыбалась. Я присела рядом на стул — ноги подкашивались. Но слушала Фока с вниманием.

— И вот мы вошли, а он нам раз — и пригласил сесть за стол и выпить! И не нааю, а кое-что другое!

— Лучше бы нааю! — засмеялась Аринаш.

— Я тоже об этом подумал! — воскликнул Фок. — Любезен был настолько, что даже мне стало неловко! А всё потому...

Из всего сказанного Фоком и дополненного Аринаш я сделала вывод, что приём был им оказан хороший. Именно это напрягало меня больше всего. Казалось бы, новая загадка должна была окончательно свести меня с ума, но смена пищи для размышлений позволила мне отвлечься.

Для чего же Рикса Шора всё это устраивает? Не похож он на филантропа. Наверняка он хочет сделать так, чтобы Аринаш была зависима от него... Да, да, точно, он именно этого хочет! Разве не этого он добивался во время бала?Аринаш будет парализована уколом долга, а он будет делать то, что хочет. Либо я слишком подозрительная, но мне в любом случае это не нравится.

"Тупая яшурка!" — вдруг мелькнуло в голове, — "ты причинишь им гораздо больше бед, чем десять таких Рикс! Разве ты не понимаешь, что они могут пострадать по твоей вине?! Их могут обвинить за участие в заговоре! А это в лучшем случае тюрьма! Они честные люди, а их посадят в тюрьму! И всё из-за тебя!"

О, всемогущий Велес, что же я наделала! Да, ты прав, внутренний голос! Это я во всём виновата! Но... Рикса тоже тогда опасен. Он ведь знает обо мне, а его отец — член Совета, значит... Он может влиять на дела Аринаш через меня. В смысле, это будет шантаж. Значит, мне нельзя прятаться. Выход один — добровольно сдаться, как в "Преступлении и наказании": явка с повинной может облегчить мою участь. Но надо придумать, как защитить от обвинения Фока и Аринаш. Хотя что тут придумывать — они же были у Риксы! Значит, не могли содействовать. А если Рикса станет отрицать? Да не может он, он же не ходил с отцом на парад! А ведь он посланник! Значит, дело идёт только о моей свободе... Что ж, я ей не умела пользоваться, и вот расплата. Сбежать? Это предательство. Я не могу предать Аринаш и Фока. А они не могут уйти вместе со мной, Аринаш тут от имени своего отца и Шинбарда. Так что придётся потрепать нервы Васе и Рэдрику. Хо, да я легко сбегу из тюрьмы! Меня там просто не выдержат! А уж с эшафота... Надеюсь, Шарлотта прихватит йодистого азота.

Видно, я нервно хихикнула вслух, потому что Фок замолчал и посмотрел на меня.

— Что-то не так, Шейз? Разве я неправильно произношу слово "кхальшоны"? А у тебя как дела? — Фок довольно поглядел на меня, ожидая хорошую историю, подобную той, что была рассказана им, только короче и не такая удачная, "потому что не умеешь ты, Шейз, с людьми по-человечески".

— Как дела? — переспросила я, улыбаясь как психопат. Мои клыки сами полезли на белый свет.

— Ну да, как твои дела... — Фок с опаской поглядел на мои зубы.

Я встала.

— Вы хотите знать, как у меня дела. А я скажу вам. Скажу, что теперь всё не будет, как прежде. Теперь будет по-другому. Потому что я был слишком неблагоразумен.

— Да что случилось, говори, не тяни! — воскликнула Аринаш, вцепившись в руку Фока. Она была испугана переменой в мне и теми новостями, несомненно, страшными, которые я сейчас непременно сообщу.

Я снова улыбнулась, но на этот раз вымученно и слабо:

— Я предатель, друзья мои. Я предал дьякоша, участвовав в восстании на площади Народов.

— Что?!

— Как?!

Я вздохнула:

— Это очень долгая история. Я умалчивал о ней. Но теперь пришло время рассказать истину.

Аринаш и Фок, затаив дыхание, слушали о том, как я попала в Союз спасения и почему Эшело помог мне стать гвардейцем.

Запись 62.

Я правильно сделала, что не сбежала — попросту не успела бы. За мной пришли вечером. Это были ребята уже не из Триштис, а из другого.

Я сдалась добровольно. Все вещи, то есть сумку и планер, оставила Аринаш. Я переоделась и отдала мундир. Мне не связали руки. До самой городской тюрьмы шли пешком. Это не было восхождением на Голгофу, нет. Я знала, что это пока самый лёгкий из всех путей, которые мне придётся пройти в качестве расплаты за своё преступление. Но мне больше не было тяжело. Пусть будет то, что будет, а уж там выкрутимся.

В камере было темно и очень жёстко. Но на мне теперь был чёрный костюм с карманами, которые не найдут "простые смертные". Я могла видеть сквозь эту тьму, видеть своих сторожей, сломать лазером дверь, сбежать под сноп искр. Нет, нельзя. Путь надо пройти до конца, как простой обыватель. Ради познания. Мне будет легче, я могу постоять за себя и за других, но смогла ли бы это сделать девушка, обвинённая в ведьмовстве? Вряд ли. А незадачливый воришка? А просто свободомыслящий прохожий? А случайный убийца? Скольким из них не повезло? Сколько стонали здесь от отчаяния? Даже оборудование планразведа не назовёт точное число.

Но сейчас главное — наушник, подаренный Рэдриком. Музыка. Одиночество и музыка. Я буду ждать. Ждать. Единственное, что мне остаётся. Надеюсь, я не буду ждать слишком долго.

* * *

Длинный светлый просторный коридор. Пахнет чем-то старым и давно забытым. Двери, много дверей. Каждая дверь куда-нибудь ведёт, и маленькая девочка это отлично знает.

Маленькая девочка стоит перед дверью, на которой красуется табличка. Не электронная, не квантовая, а именно настоящая, ощущаемая, жестяная табличка, на которой написано аж на четырёх языках: русском, английском, латыни и неоэсперанто, последний был второй попыткой создать мировой язык для всех жителей Земли, но сейчас на нём говорят только "старички", а их тут немало. И на всех языках написано одно и то же: "Не входить".

Но этой таблички не остановить девочку. И вовсе не потому, что она не умеет читать — это она очень даже прекрасно умеет, что является прямо-таки удивительным для детей её возраста, — а потому, что она вовсе не считает нужным соглашаться с этой табличкой.

До замка высоко, а девочка очень маленькая, ей приходится высоко подпрыгивать и повисать на ручке. Проверенный способ открыть все замки, даже электронные — шпилька, заботливо продетая мамой сквозь чёрные пряди густых волнистых волос. Только держать её надо через рукав, иначе дерябнет, и очень больно.

Дверь открыта, девочка входит внутрь и первым делом разворачивается, чтобы прикрыть дверь. Взрослые как-то говорили о каком-то Роде... Ракольникове, что ли? Что он там какую-то теорию проверял и провалился, потому что за собой дверь не закрыл. Какое-то эксперимент над человеческой природой. У них в институте есть Родя, только он не Ракольников и занимается квантовой физикой, значит, не может ставить эксперимент над человеческой природой. Получается, это какой-то другой Родя. Поэтому двери надо за собой закрывать. Тем более что она тоже проверяет теорию, исследует, как настоящий учёный!

Ух ты! Колбочки на стеллажах, какие-то баночки, в них что-то плавает интересное, только запах какой-то не очень. Вот у Васи хорошо пахнет — старыми бумажными книгами. А тут не очень пахнет. И темно. Надо бы окно открыть, если оно тут есть, пусть проветрится.

Колбочки быстро закончились, дальше пошли какие-то архивы. Маленькая девочка становилось скучно, когда она глядела на архивы, потому что они обычно не мигают разноцветными лампочками, не шевелятся и не меняют цвет. А ещё в них нет картинок, хотя они бумажные. И в электронных тоже нет картинок. Конечно, для книги не обязательно нужны картинки, но так интересней. Особенно когда там на шпагах дерутся дяди в смешных костюмах.

Но тут, в самом дальнем углу, было что-то большое. И стеклянное. Вернее, не стеклянное, это скорее всего пластик. На стол похоже, или на фортепиано. Маленькая девочка посеменила к этому что-то.

Это был хрустальный гроб. Маленькая девочка сразу это поняла, потому что папа ей читал: "...Во тьме печальной гроб качается хрустальный на цепях между столбов, не видать ничьих следов вкруг того пустого места, в том гробу твоя невеста". Только, к сожалению, в гробу была не невеста. Там был дядя. Только какой-то странный. Как будто без кожи, весь в красных пятнах, и рожа некрасивая. Ещё и голый, и страшно худой, одни кости торчат, в буквальном смысле. Да какой королевич Елисей позарится на такую невесту? Получается, поэтому там такая табличка висит, чтобы не будили невесту, не надо нам такой красоты. Это пусть Кощей Бессмертный себе такую невесту берёт.

Маленькая девочка не понимает, что такое смерть. Особенно мучительная.

Больше ничего интересного в комнате не нашлось.

— Лучо-о-ок!

Маленькая девочка замерла.

— Где же ты, маленькая проказница?

Это тётя Шарик. Но она настоящий учёный, нельзя, чтобы прервали её исследование!

Маленькая девочка молчала, прислушивалась. Маленькие звонкие шаги становились ближе. Цок-цок-цок... Остановились. Послышался неуверенный вздох.

— Чиполлино? — тётя спросила словно на всякий случай.

Маленькая девочка ничего не отвечала. Тётя не войдёт в комнату: на табличке английским языком, с русским впридачу, да ещё и латынью, чтобы наверняка, написано: "Не входить". Поэтому тётя должна понять, что нельзя входить!

Тётя не вошла. Цок... цок-цок-цок... Затихло. Какой запах! Решительно, запах старых книг нравится ей гораздо больше! Но почему вдруг так стало сыро и темно? Почему нечем дышать? Кощей пришел за своей невестой? Он злобно хохочет за спиной, он приковал всех цепями к стене!

— Приём! Приём! Лу, ответь!

Запись 63.

— Лу! Лу, ответь! Лу!

Я открыла глаза. Хотелось бы верить, что шум в голове был остатками сна.

— Лу, приём! Земля вызывает! Лу!

Либо сон приставучий, либо всё-таки...

— Лу, ответь же уже! Приём! Эй, казак, ответь гетману!

— Я тебя слушаю, Вася, — лениво послала ему свою мысль. Бедняга беспокоится ведь, ночи не спит.

— Лу, ты сейчас где?

— В Аустершене...

— Где именно в Аустершене?

— В тюрьме, — мне не хотелось разговаривать, вообще ни с кем.

— В тюрьме?! Это как это в тюрьме?!— это прозвучало с оттенком ужаса. Пожалуй, случилось то, чего Вася не хотел всеми, как говорится, фибрами своей души. Ну извините, моральная ответственность, долг, честь, всякое такое, я же не просто какой-нибудь крестьянин, я дворянин.

— Да вот так это в тюрьме, — послала я ему. — Вы уже были у Шарлотты?

Я сейчас не могла точно сказать без помощи Камня, какое сейчас время суток. Может, день, а может быть, что ещё вечер.

— Только что от неё, — вздохнул Вася. — Сбегай давай как-нибудь. Мы подкараулим у здания тюрьмы, и все будет шито-крыто.

— Не могу, — с пренебрежением протянула я.

— То есть как это не можешь? — оттенок ужаса стал ярче. — Лу, ты в порядке?

— В полном.

— И... ты будешь просто сидеть и дожидаться, пока тебя задушат или заставят выпить яд? — мне казалось, что я вижу в темноте встревоженное лицо Васи.

— Нет.

— Но что тогда? Лу, говори же!

— Двое местных. Если я сбегу, их убьют. Вокруг них и так плетёт сети один богатый придурок, — я вытянула вперёд затекшую ногу. Интересно, сколько я уже сижу неподвижно? Обычно я всегда была активна, а тут просто... сижу. И жду. Сижу и жду. Чего? Видать, очередного поворота судьбы.

— Фок и Аринаш?

— Они самые.

— Ну...

— Не трогайте их. Не трогайте, иначе можно сделать всё только хуже, — поспешила вставить я. — Знаешь что, Вась?

— Что, Лу? — эта мысль прозвучала в сводах моего черепа с такой отеческой нежностью, что у меня на глазах навернулись слёзы. И как это так нас занесло?

— Вот пытаешься делать что-то хорошее, но в итоге всё становится только хуже, — без предисловий высказала я свои давнишние опасения. — Так неужели нет смысла в том, чтобы... чтобы быть...

— Праведником? Так мы не миссионеры, а исследователи. Всякая живность, знаешь ли, не давала согласия на своё препарирование, однако в музее её выставили, — Вася, кончено, старался меня подбодрить, но выходило как-то жёстковато. — К сожалению, не все люди могут жить в мире. Тогда либо ты покушаешь, либо тебя покушают. И бандиты, и капитан Хам убили бы тебя безо всяких раздумий. Так что успокойся уже и отруби сторожа. Единственное, что тебя ограничивает — этика учёного и Кодекс планразведа.

— Вась, я уже объяснила, что не могу сбежать. Пострадают в общем-то ни в чём не виноватые люди, и только потому, что им угораздило связаться со мной. Вась, вчера ведь было восстание. Перебили кучу народу. За это должны ответить зачинщики, а я в их числе. Но я не думаю, что меня казнят. Скорее, будет пожизненное либо ссылка, а уж оттуда я сбегу без проблем. Я просто хочу дождаться суда.

— Хорошо же... — Вася немного посоображал, потом добавил: — вроде судья нормальный должен быть, дьякошский прокурор. Рэдрик подслушал в своём аббатстве, что Воркашолиш. Ты его знаешь?

Я застыла. Эшело! Эшело будет нас судить на глазах у сотен лиц! Он обречён, кто-нибудь непременно обличит его.

— Н-нет... А о чём вы всё-таки разговаривали с Шарлоттой? — я постаралась переключить тему.

— Ничего особенного, для всех нас это был очень большой сюрприз. Добре, терпи, казак, атаманом будешь. Жди суда, а уж мы тебя выручим! — голос в голове потух. Но снова чужие мысли покатились по сводом черепа, однако это уже был другой голос.

— Здравствуй, Лу...

— Приветик, Рэд, я уже всё рассказала Васе. Ещё раз спасибо за наушник, — я хоть и знала, что вряд ли Рэдрик будет расспрашивать меня, если это уже сделал Вася, но на всякий случай предупредила.

— Отлично. Ой, то есть, не очень отлично, но всё же лучше, чем плохо... Ох, — Рэдрик замолчал, но потом собрался с мыслями. — Кстати, как там рапсы? Работают?

Ох, ну Рэдрик и золотце! Вот почему больше никто не спрашивает про состояние техники? А ведь от этого наша жизнь зависит! Впрочем, как мы поняли на примере Шарлотты, не только от этого, но всё же это важный аспект, опять же на примере Шарлотты.

— All right! Предметы уже брать умею!

— А как там с изображением Тарзана? Я имел ввиду, подтягивания и перемещения тела. Как по лианам в джунглях.

— Пока негде было! — засмеялась я. Ну не станешь же по дому Варианша делать упражнения гимнастов на трапеции?

— Знаю, что звучит глупо, но если вдруг выпадет возможность...

— "Крыла-а-атые качели-и-и летят, летя-а-ат, летят!" — пропела я у себя в голове вместо ответа.

— Забавно, я воображал себе лианы джунглей, — последовал не менее позитивный ответ Рэдрика. — А вот если использовать их в качестве оружия, то придётся стегать... Жестоко, конечно, но порой...

— А ведь можно просто хватать нитями за руки и за ноги! — додумалась я.

— И вправду так вернее! — удивился Рэдрик, — Тогда пожелаю удачи на суде и не смею более беспокоить.

— До свидания... — тихо ответила я.

Тишина. Будет суд. Но кто знает, что после? Мне остаётся лишь сидеть и ждать.

* * *

Богатая комната. Закат.

— Ты уверен, что нам стоит туда тайком пройти?

— Я видел, что́ происходило на площади, и я ни капли не сомневаюсь, что это может очень плохо обернуться для него... Да что с тобой такое после бала?

Послышался тихий вздох.

— Да так, ничего особенного.

— Почему мне кажется, что ты от меня скрываешь что-то важное?

— Потому что ты стал нервным и подозрительным, последние годы с тобой вообще невозможно разговаривать нормально!!!

— Как будто я виноват в этом! Неужели ты не понимаешь, что нельзя было меня иначе!

— Но ведь я же не стала такой, как ты!

На некоторое время воцарилось молчание, но чувствовалось, что воздух был насыщен электрическим разрядом.

— Верховный судья завтра не придёт.

— Надеешься, что её оправдают?

— Её?

— Ой, pardonne, оговорилась! Его, его...

— Я буду надеяться до последнего...

— Конечно... Всё, что нам остаётся, это надеяться. Может быть, лет через десять, когда мы окончательно превратимся на этой поганой планете в полуживых мумий...

— Ох, не нагнетай хоть ты!

— А что?

— Ничего.

— Ну так завтра?

Молчание. Коперник лениво опускается в солёные воды.

— Завтра.

* * *

Немного подросшая, но всё ещё маленькая девочка носится по всем этажам, пугая нервных молодых учёных-новичков и заставляя сердито ворчать бывалых титанов науки: макроежонок сбежал. Его поймали и передали в институт с помощью капсулы родители. Только они почему-то перестали отвечать. Но теперь есть заботы поважнее: как... можно... скорее... леший забери... поймать! Фух! Худенькие ручки набросили прочную сетку.

— Ух, колешься, подлюга? Колешься, отравить меня хочешь? Чтобы я как Спящая красавица?...

— Что, цыганёнок, силки в крупную дырочку?

Девочка повернула голову: двое молодых людей.

— Опять рыжего привёл? — белые клыки показались из-под тонких губ.

— В наш хутор пожаловал особенный гость, — возразил тот, к кому обратилась девочка.

— Коль пожаловал, пусть изволит вспомнить, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, — девочка снова занялась макроежонком, который сумел прорвать в нескольких местах сетку, что немало раздосадовало охотницу на беглецов.

— Привыкнет. Он в бегах, так что выбора ему особо нет.

Девочка снова повернула голову на молодых людей и внимательно всмотрелась в лицо новичка. Видимо, то что она увидела, немного напугало её, и она поспешила снова вернуться к созерцанию разгневанного пленника.

— Он преступник?

— Мы все преступники! — усмехнулся собеседник.

— А почему?

— Потому что занимаемся не тем, чем до́лжно.

— А почему? — девочка взяла окутанного сеткой, словно полотенцем, макроежонка на руки и выпрямилась.

— Потому что хотим как лучше, но все решили, что получилось как всегда.

— А почему?

— Эге, будешь много знать, скоро состаришься! — мягко пожурил девочку её собеседник и поспешил провести новичка дальше, чтобы не отвечать снова на бесконечные вопросы.

— Я лучше состарюсь, чем буду не знать! — заявила девочка.

Собеседник обернулся.

— Иногда лучше не знать, почему ты не вписываешься, чтобы потом не царапать ногтями стену от отчаяния, — серьёзно сказал он, правда, не рассчитывая, что девочка его поймёт. Она ещё слишком маленькая.

— Я лучше ногтями расцарапаю лицо тому, кто скажет... в общем, нехорошую неправду, вот! — буркнула девочка и понесла макроежонка в зооуголок. Но на полпути не удержалась и всё-таки обернулась.

Но коридор был пуст. Почему-то снова стало темно и сыро.

— Шоколёнок! — раздался скрипучий грохот. Макроежонок мгновенно вырвался из рук, но, вместо того чтобы убежать, подпрыгнул и вцепился девочке в лицо.

— Шоколёнок! Э-ге-гей!

Иглы, колючки, зубы — всё вонзалось кожу и рвало её. Девочка не могла ничего видеть — глаза были выколоты. Темнота, сырость, боль — и пробуждение.

Тюремная камера. Сквозь дверную решётку корчит рожи недалёкий стражник, видимо, из новичков. Но очень скоро он вскрикнул и трусливо отпрыгнул от двери: узник оставался недвижим, но в дверь что-то сильно стукнуло. Трудно было разобрать в полумраке чёрную нить.

Стражник грязно выругался и пошёл патрулировать тёмные коридоры печали дальше.

Запись 64.

Огромный зал, богато украшенный кораллами и разноцветными материями, был наполнен по меньшей мере двумя сотнями человек. Это были в основной своей сути люди состоятельные, среди них были как господа, так и дамы. Дам даже больше. Я позволила себе вновь усмехнуться, глядя на их вычурные наряды. Собственно, хоть какое-то развлечение после целой недели, проведённой в темноте. Зато я наконец-то выспалась. Пожалуй, меня несколько смущал тот факт, что руки у меня были связаны за спиной. Товарищи, если я захочу вырваться, меня ничто не остановит! Вы же понимаете, что меня в сапоги встроены лезвия, и этого достаточно чтобы снести вам башку? Но нет, смотрите, я не вырываюсь, потому что знаю: из меня будут проблемы у других.

Андрэш, Буйшел, Штарошит, Флоше, Кахир с Роибишем и все остальные. Никто не сбежал, никто не откупился, все здесь. Они хорошо знали, на что идут, и готовы понести ответственность. Что ж, человек всё же достоин быть процветающим видом.

Стража, ребята из полка Триштис, которые, к своему счастью, не стали нашими сторонниками, поснимали с нас наши оковы и встали в отдалении, чтобы не давить на нас, но и не дать нам сбежать. Спасибо, ребята, а то неудобно.

Кажется, на судейской трибуне зашевелились. Кто к нам идёт? Велес всемогущий, Эшело! Как он бледен, как глубоко залегли круги под глазами! Его лицо, и до этого не отличавшееся полнотой, осунулось ещё больше. Бороды уже не было, от чего лицо ещё напоминало череп. Ох, революция, что ты творишь с людьми!

Стоп! Я ослышалась или Эшело действительно будет исполнять обязанности верховного судьи? Oh, mio Dio...

— Андрэш Игниферш, поднимите руку!

Дрожащая ладонь Андрэша поднялась в воздух. Я только сейчас заметила, что он тоже бледен, словно привидение.

Человек, судя по всему, исполняющий обязанности судебного клерка, прочитал, что господин Игниферш и его сторонники обвиняются в измене Двоим, дьякошу и государству и что они не только не проявили любви и почтения к Богу и дьякошу, но и совершили совершенно противное Двоим злодеяние, подняв мятеж с целью лишить своего дьякоша короны, чести, титула, жизни и тем самым доказали, что их илюсии полны тьмы и захвачены Двоими Нечистыми. Вдобавок в результате их нечестивых действий на площади произошли смертоубийства, множество людей было ранено, а у их благословлённого самими Двоими на правление его вечное шито и вечные штары дьякоша геша и илюсий наших Муша Третьего Калахо началась сильнейшая икота.

— Признаёте ли вы свою вину?

Андрэш молчал, остальные члены Союза спасения также ничего не говорили.

— Признаёте ли вы свою вину?!

— Нет!

Я обернулась на Андрэша.

— Нет! — ещё раз повторил он.

Зал утих без помощи судебного пристава. Эшело смотрел на Андрэша не отрываясь.

Судебный клерк очумело смотрел на нас, затем кое-как собрался с мыслями и обратился к верховному судье:

— Господин Воркашолиш, что с вами? Почему вы позволяете подсудимым так себя вести?

— Да... — Эшело нервно тряхнул головой и попытался войти в колею. — Вы не признаете вашу вину?

— Нет, шокол возьми! — с особой яростью произнёс Андрэш.

Эшело вздохнул.

— Допросить свидетелей! Мы сверимся с их показаниями и вынесем справедливый приговор, подсудимые не хотят признать свою вину.

Вышли свидетели, все они говорили одно и тоже: Дядя Вавилонский произносит речь, выбегает мятежники, начинается стрельба. Мне не было дела до того, что они говорили, всё равно у нас не было к ним никаких вопросов.

Наконец нашу вину доказали. Вернее, привели достаточно убедительные аргументы, чтобы всем стало понятно, что мы страшные злодеи. Но мне было совершенно по барабану.

— Огласите приговор!

Всё опять стихло. Эшело встал. Глаза его горели безумным огнём, он был ещё более бледен, отчего цвет его кожи, как и у всех смугловатых жителей Паренкоста, стал серым.

— Клянусь именем Двоих, светом шита и штар, гешой, породившей меня, и дьякошу, позволившему мне жить, я буду справедлив и исполню волю Бога, — начал он с заученного наизусть текста, но после на короткое время запнулся. — Андрэш Игниферш и его сторонники обвиняются в измене Двоим, дьякошу и государству. Это тяжкое преступление... не может... остаться без наказания...

Эшело опять начал запинаться, слова из него словно клещами тащили. Он не хотел, не мог говорить их сам.

— Именем... именем Двоих и дьякоша... да продлит Бог его правление, озарённое светом шита и штар, я... я признаю господина Андрэша Игниферша и его сторонников... его сторонников...

— Двое, защитите нас! Воркашолиш, соберитесь! — не выдержал судебный клерк, — Сколько можно тянуть с казнью этих наглых мятежников и еретиков! Вы уже не хотите доводить это дело ещё и до Церкви? Удушить — и дело с концом!

По залу пронёсся гул, люди оживлённо начали обсуждать,действительно ли верховный судья сейчас огласит смертный приговор.

— Я признаю господина Андрэша Игниферша и его сторонников виновными,— Эшело замолчал. Не запнулся, а именно замолчал.

— Приговор! Нам нужен приговор!

Тут зал разбушевался не на шутку. Терпение благородных людей истекло, они жаждали разрешения нашей участи, которая длилась уже больше трёх ошей.

— Нет!

Я подняла голову на Эшело. Мне уже не было по барабану на свою судьбу, теперь я была взволнованна и испуганна не на шутку. Одно слово Эшело, и нас всех убьют!

— Я бы не спешил с выводами, кто здесь виноват на самом деле, — неожиданно для всех произнёс верховный судья.

Зал опять замолчал. Он был в шоке, поражённый этим неожиданным выпадом. Я тоже. И остальные члены Союза спасения.

— Справедлив ли тот судья, который, сам будучи грешным, обрекает на смерть людей за свои же пороки? — воскликнул Эшело.

Мне стало ещё страшнее. В мыслях было только одно: "Эшело, остановись!"

— Справедлив ли тут судья, который лжёт людям в глаза, показывая свою непричастность, в то время как он является зачинщиком?

Эшело, замолчи, я умоляю! Неужели ты не видишь, как трясутся у меня коленки, как бледна моя кожа!

— И наконец, справедлив ли тот судья, который позволил другим страдать за свои идеи, а сам в это время трусливо прятался и теперь обвиняет их? Я спрашиваю вас, справедлив ли этот судья?!

Кто-то из толпы сказал "Нет", и его тихий робкий голос прозвучал среди тишины как что-то непристойное и лишнее. Лучшим ответом была тишина, в которую погрузился этот огромный зал с сотнями зрителей, обвиняемыми и обвинителями.

Я старалась дышать ровно, ибо мне казалось, что моё нервное шумное дыхание слышно на всё помещение. Спокойно... Спокойно... это всего лишь галлюцинации... Этого нет на самом деле, потому что это нереально... Спокойно.

— Воркашолиш, да что, во имя Двоих, с вами сегодня?! — у бедного судебного клерка не выдерживали нервы ото всех этих тонких намёков и недосказанности. — Вынесите уже Игнифершу смертный приговор да десять шишей каторги остальным, Двое да защитят нас!

Зал взорвался от возгласов собравшихся, Андрэш зашатался и чуть не упал, но его придержали близнецы, находившиеся позади. Фу, клерк, как не стыдно спойлерить!

— Благословят вас Двое, вы сделали это за меня! — тут Эшело сорвался с места, выскочил из-за судейской трибуны и подбежал к нам. — Но, клянусь, вы не учли одного! Я, и никто иной, подготовил план этого мятежа! Это я главный злодей и предатель Двоих и дьякоша!

Окончательно потерявший голову зал, если бы таковая имелась одна на всех, снова вынужден был замолчать, чтобы переварить очередной поворот истории, которая становилась всё интересней. Но не для нас. Для нас это превращалось в кошмарный сон Двоих Нечистых. Я чувствовала, что уже не выдерживаю. Как?! К Эшело у общества не было никаких претензий, так почему же он сдал себя, почему же он обрёк себя и заодно всех нас на гибель, когда в его силах можно было бы спасти нас или хотя бы остаться самому непричастным? Чёртов альтруизм и высокоморальность...

— Справедлив ли судья, который сам стоит во главе шайки безумцев? Нет! Было бы ханжеством и лицемерием... нет-нет, подлостью отрекаться от этого!..

— Лжец! — рапс на моей правой руке неожиданно сработал, мгновенно понёсся к Эшело и хлестнул его по лицу. — Лжец!

— Шейз! — хором вкричали близнецы и Андрэша.

Все почти одновременно вздрогнули, некоторые дамы закричали и упали в обморок, несчастный судебный клерк хотел было подбежать к нам, но на полпути у него подкосились ноги. Стража тоже к нам рванулась, но так не дошла.

Эшело держался одною рукой за рассечённую скулу и во все глаза смотрел на меня. Чёрная нить медленно втягивалась в браслет. Я тяжело дышала, чувствуя, что сейчас взорвусь. От чего, от бешенства? От ярости и горькой обиды? От ужаса? От осознания того, что я сейчас ударила друга? Я не знала. Во мне словно бушевали облака газового гиганта, находившегося по соседству с Сомниатором, как Юпитер с Землёй.

— Лжец! — снова выкрикнула я, потому что была не в силах сдерживаться. — Тебя не было с нами! Ты ничего не знаешь о нашей благородной идее!

— Шокол! — взвизгнули из зала. — Это слуга Двоих Нечистых! Зовите инквизицию!

Так-с, похоже, я сорвала судебный процесс. Ясненько...

— Эшело, ты сошёл с ума! Ты погубишь всех нас! — громко зашептала я ему.

— Нет, Шейз, нет... — Эшело напрасно силился остановить кровотечение самостоятельно. — Признание облегчит нашу участь... Слишком рано, мы сделали это слишком рано...

— Я не позволю им удушить хоть кого-нибудь из нас! — заорала я ему в лицо.

— Ты безумец, Шейз, да благословят тебя Двое и да помогут они тебе обрасти жизнь и свободу! — были последние слова Эшело, прежде чем нас схватили, повалили на пол, связали, избивая, и наконец увели из зала под неистовые вопли ужаса толпы.

Приговор: Андрэш и Эшело — заключение на Долоре в течение тринадцати шишей, все остальные — шесть шишей каторжных работ. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Запись 65.

Море волнуется. Нас ведут, скованных кандалами попарно, к одному из кораблей. Стража старается не сводить с меня взгляда, им сообщили обо мне как об "особо опасном". Люди Аустершена провожают нас любопытными, а некоторые даже сочувствующими взглядами. Я в последний раз гляжу на улицы, к которым успела за это время привыкнуть, на дороги, местами даже с покрытием, на обилие тележек, карет, на лавочки и таверны.

Погрузка. В трюме будет темно и тесно, но нам пока дали возможность остаться на палубе. Я смотрю на набережную. Сумка и планер остались у Фока и Аринаш. Интересно, знают ли они, куда меня везут? Пришли бы они проводить меня, если бы знали, или всё же решили, что мне будет тяжело смотреть на них, и не хотели, чтобы мне стало еще более гадко? В любом случае я их не видела. Может, просто не туда смотрела.

Корабль отчалил. Мелькнули знакомые паруса "Ширшоваша". Значит, Шимми тоже ещё здесь. Каким волшебным было моё прибытие в этот город и каким печальным — отплытие! Право, жизнь очень странная штука.

Мы проплываем мимо скал, которыми полна гавань Аустершена. Кто же это стоит там, на большом валуне? Какая-то тёмная тень. На неё упал лучик Коперника, и тень засверкала всеми цветами радуги. Неужели это мой ненаглядный Обскурус? Как теперь он будет без меня? Но фурия махнула на прощание развиты́м хвостиком и исчезла за валуном. Побежала к кому-то? Но к кому?

На утёсе, находившимся недалеко от Оршонишидце, я с трудом различала фигуру человека. Это к нему устремился Обскурус, переплыв водное пространство, разделяющее валун посреди моря и материк. Кто это? А не всё ли равно? Я же всё равно не смогла бы взять Обскуруса с собой. Мой путь лежит в царство мук и нечеловеческого труда — на плантации острова Шабатини.

— А всё-таки выручил нас Парешос! — громко шепнул мне на ухо один из близнецов.

— Что?

— Ну это он вынес нам окончательный приговор. Представляешь, только шесть шишей каторги! Уверен, они пролетят как шесть эр! — тихо сказал другой.

Я вздохнула. Нет, ни за что я не останусь там больше чем на пару месяцев, тем более что я убеждена, что это будет моё самое тяжёлое испытание на Сомниаторе.

Фигуры человека и фурии исчезли.