Сигнатура не двигалась. Висела в одной точке над северо-западным кварталом, на высоте где птицы уже редкость. Я достал шар маны из ладони и убрал в карман. В лаборатории осталось всё как было.

Перемещение вышло коротким. Воздух над Конохой в это утро был холодным и ровным, без ветра, и видимость шла до самых хребтов на западе. Я оказался в небе и сразу увидел место где сигнатура была, пустой воздух, чуть уплотнённый по краям.

— Ооноки, — произнёс я сощурившись, вглядываясь в структуру пространство и что скрыто там.

Пауза длилась секунды три. Потом воздух сдвинулся и Цучикаге материализовался на расстояние двух метров, скрестив руки за спиной. Маленький, в тёмно-зелёном, с чёрной бородой-треугольником и бровями, которые помнил ещё по туннелям Ивагакуре. Он смотрел на меня без особого выражения, оценивающе.

— Ха, — произнёс он криво улыбнувшись. — Так и знал, что почувствуешь, Волк.

— Волк? — повторил поморгав в него.

— Ну не называть же тебя Богом Шиноби, — сказал Цучикаге с лёгким раздражением в голосе и скривился. — Хотя этот титул тебе подходит. Весь мой штаб так и говорит, пришёл Бог Шиноби и закончил войну за два дня. Волк звучит скромнее.

— Скромнее, — согласился кивнув.

Мы зависли в воздухе на одном уровне, Ооноки держался за счёт своей техники, я за счёт маны. Под нами Коноха жила своим утренним шумом, торговцы, детские голоса, запах выпечки, который поднимался даже сюда.

— Ты мог ударить, — сказал я помолчав и указывая вниз пальцем. — Деревня открыта сверху, мало кто тебя почувствовал бы прямо перед ударом.

— Мог, — согласился Ооноки без колебания не изменившись в лице.

— Но стоишь здесь уже сколько, пару минут?

— Семь минут, — поправил он точно.

— И ждёшь.

— Жду.

Я посмотрел на него внимательнее. В его лице работала оценка, которую видел тогда над ущельем, когда уходил из Ивы. Тогда он стоял с Ханзо и смотрел вслед, понимая, что мог умереть. Сейчас он стоял в небе над чужой деревней и ждал разговора. Что-то в нём явно-о-о, изменилось за прошедшие месяцы.

— Говори, — произнёс, взмахнув головой вперёд.

Ооноки опустил руки вдоль тела и посмотрел куда-то в сторону, на хребет.

— Мои люди, — начал он нахмуренно. — Те что ты взял в долине Такарэй…

— Живые.

— Я надеялся, что живые. — Голос у него был ровным хотя лицо он до конца не держал. — Хочу их назад.

— Понятно.

— И мир, — добавил он тише.

Я повернул голову чуть в сторону, а он продолжал смотреть на хребет.

— Официальный. С Конохой. — Ооноки наконец посмотрел прямо на меня. — Переговоры, документы, всё по правилам.

— Ты хочешь мира через меня?

— Хочу мира, — поправил он. — Через тебя или через Хокаге, мне без разницы кто подпишет. Но то что ты сделал в долине Такарэй стало известно всем, кому нужно было знать. — Пауза. — Продолжать в таких условиях бессмысленно.

Последнее он сказал как-то обесиленно словно сам понимал насколько бессмысленно, я же замолчал, обдумывая его слова, а Ооноки ждал. Под нами в деревне кто-то громко выяснял отношения у лавки зеленщика, голоса долетали обрывками.

— А как же Ханзо? — произнёс я вспомнив.

Ооноки чуть прищурился.

— Разве вы с ним договор не заключили?

Цучикаге сдвинул брови. В его лице прошло что-то похожее на раздражение, быстрое и контролируемое. Я усмехнулся и уже понимал, что он скажет.

— Ну-ну, — произнёс помахав ладонью. — Не беспокойся Цучикаге. Я в ваши отношения не лезу, просто интересно что ты скажешь Ханзо.

Ооноки помолчал секунду.

— А что скажу? — произнёс он пожав плечами. — Саламандра человек осторожный. Он понимает, что мир строится на доверии. И понимает, что если мира требует человек чья сила сравнима с Сенджу Хаширамой, то этот мир будет прочным.

— Это красиво сформулировано.

— Это правда.

Да, подумал смотря на его лицо. Он и вправду боится. Не с дрожью в коленях, не с паникой в глазах, просто боится здраво, как боится умный человек, когда видит что-то за пределами своей лиги. Он это понял в ущелье ещё тогда и за месяцы эта оценка только укрепилась.

— Ладно, — произнёс. — Тогда держи.

Взмахнул рукой и свитки вышли из пространственного кармана один за другим. Двенадцать штук, те что остались после опытов. Я передал их без пояснений, Ооноки поймал каждый быстро несмотря на небрежность и количество.

— Это все? — спросил он.

— Все, — сказал.

Кивнул, убрав свитки к себе и больше на эту тему говорить не стал, мудрый Цучикаге. Те что умерли в лаборатории уже никуда не вернутся, и делать из этого вопрос я явно не собирался, понимая обстоятельства. Не стоит говорить прямо в лицо Каге что его людей использовали как подопытных крыс.

— Ты бы это, — указал пальцем вниз, — пришёл бы с официальным визитом в Коноху. А то мы с тобой поговорили в небе, как-то...

Почесал затылок ища слово.

— Не официально я понял, — произнёс Ооноки с сухим кивком.

Уже исчезая, становясь невидимым слоем за слоем, он сказал напоследок:

— Я рад что мы смогли поговорить.

И всё, воздух на его месте выровнялся. Я ещё несколько секунд стоял в небе, смотря на то место где он был, потом опустил взгляд вниз на деревню и вздохнул. Хорошо, что умные ребята всё поняли, когда я убрал Хагорому, меня ничего не останавливала начать убивать всех, кто мне мешал. Но…это дико, так что пришлось играть по жёстким правилам, не выходя за рамки.

Думая о том, что кто бы эти рамки ещё обозначил, переместился обратно в лабораторию.

***

Шар появился на столе там, где и был. Тройная спираль внутри двигалась ровно, без потери темпа. Я поднял его и покрутил в пальцах, холод от него шёл другой чем от ядра Раума, мягче, без этого укуса пустоты. Достал контейнер с оригиналом отметив что ядро Раума угасало заметнее чем утром, яркость упала ещё на треть. Поставил оба рядом на стол и стал смотреть.

Аналог работал правильно. Но в нём было что-то, чего не хватало оригиналу. Обратное тоже верно. Ядро Раума несло в себе тысячелетия присутствия в живом теле, и в самой центральной точке была плотность, которую за несколько часов не воспроизведёшь. Моё горело ярко и ровно, а оригинал потихоньку угасал с достоинством старой вещи.

Понадобится пару изменений в конструкции. Центральная точка должна быть плотнее. Возможно нужен другой угол входа петли возвращения, там, где третий поток пересекался с первым я видел небольшую потерю на каждом цикле, некритичную, но за долгое время накапливающуюся. Убрал оба в карман и взял свиток с записями.

Работать спокойно оставалось ровно до следующего дня.

***

Посол из Ивагакуре прибыл через сутки после рассвета. Я узнал об этом от Нацу которая вошла в комнату прямо во время расчётов, постучав своими тремя привычными ударами.

— Принцесса зовёт, — произнесла она.

— Что случилось?

— Пришли люди. Из Ивы.

Нацу стояла в проёме с видом, когда новости важные, но подробностей у неё нет и она ждёт от меня реакции. Я свернул свиток и встал. Мито была в передней комнате с очагом и рядом с ней сидел Хирузен с нераскуренной трубкой, и по тому что он пришёл сам в квартал Узумаки в это утро, а не через гонца, было понятно, что новость прибыла серьёзная.

— Посланник Ивагакуре, — сказал Хирузен когда я сел. — Прибыл с официальным письмом.

— От Цучикаге.

Хирузен посмотрел на меня, Мито тоже посмотрела подвинув бровью, потом перевела взгляд в огонь.

— Ты знал, — произнёс Хирузен.

— Разговаривали.

— Когда?

— Вчера утром. Над деревней.

Хирузен открыл рот и закрыл. Убрал трубку на стол перед собой, что означало что он думал.

— Ооноки лично прилетел к Конохе?

— Лично.

— И не атаковал.

— Нет.

— И ты с ним поговорил в небе и никому не сказал.

— Говорю сейчас.

Хирузен помолчал, Мито тем временем взяла чашку и отпила, а в очаге приятно на слух трещали дрова.

— Что было в письме, — спросил.

— Ещё не читал, — сказал Хирузен. — Хотел сначала поговорить с тобой.

Встав взял трубку обратно.

— Тогда давай читай.

Письмо Ооноки было написано коротко. Три абзаца на официальной бумаге с печатью Ивагакуре. Первый абзац был протоколом, официальное обращение Третьего Цучикаге к Третьему Хокаге. Второй содержал предложение о переговорах. Третий был конкретным: Ива прекращает военные действия на всех фронтах немедленно, в обмен на признание Конохой нейтральных границ по линии, которая была установлена до войны.

Никаких уступок. Никаких репараций. Просто вернуть как было.

Хирузен читал дважды, потом положил письмо на стол. Смотрел на него секунду не сильно понимая, что это значит.

— Это выгодные условия, — произнёс он нахмурившись.

— Да, — согласился, отпив чая что дала Мито.

— Для нас.

— Для обеих сторон, — поправил. — Ива потеряла северо-восточный фронт. Кумо вышли из войны. Продолжать в таком положении Ооноки не выгодно.

— Он это признаёт?

— Он умный человек, — сказал. — Думаю да, признаёт.

Мито смотрела на огонь. В её руках была чашка, она держала её двумя ладонями и молчала.

— Ханзо, — произнесла она резко словно вспомнила маленькую деталь.

— Ха, — Хирузен кивнул. — Аме.

— Ооноки говорил про Ханзо, — сказал я. — Его слова были примерно такие: Саламандра поймёт.

Хирузен чуть поднял брови.

— Уверен?

— Ооноки в это верит. Насколько правда, не знаю.

Хирузен поднял трубку и закурил. Тонкий дым поднялся ровной нитью и это означало что решение у него уже было, просто давал себе минуту.

— Хомура и Кохару хотят три дня на подготовку к переговорам, — произнёс он покусав трубку.

— Стандартная процедура.

— Данзо будет против.

— Данзо всегда против.

Хирузен усмехнулся, чуть, краем губ.

— Отправлю ответ посланнику. Три дня.

— Хорошо.

— Ты будешь на переговорах?

— Если нужен.

— Нужен, — сказал Хирузен. — Именно тем что будешь там сидеть. Больше ничего не требуется.

Это было сказано прямо и без украшений, и я понял, что он имеет в виду: моё присутствие за столом переговоров уже само по себе давление. Молчащий советник с репутацией долины Такарэй говорит больше чем любые слова.

— Буду, — согласился.

Мито поставила чашку, и дальше был диалог, который остался между нами. Но он был не менее важный чем мир с Ивой.

***

Три дня прошли быстро, Хомура составлял протоколы, а Кохару проверяла формулировки, Данзо молчал на двух совещаниях из трёх и говорил на третьем, коротко и по делу. Я провёл это время частично в лаборатории, частично у себя в комнате куда приносила чай Нацу. Конструкция аналога ядра обрела четвёртый вариант, с плотнее закрученной центральной точкой и чуть изменённым углом входа петли возвращения. Устойчивость выросла.

На второй день пришёл гонец из Амегакуре. Письмо было адресовано Хокаге и я его не читал, но Хирузен сказал вечером только одно слово: Ханзо молчит. Что означало что Ханзо не возражает, Ооноки понял своего союзника правильно.

Делегация Ивы прибыла в Коноху утром четвёртого дня. Я наблюдал их появление через окно комнаты в здание Узумаки в центре, они входили через главные ворота строем, официально, с флагом Ивагакуре. Семь человек, включая самого Цучикаге который летел над процессией на своей технике. Охрана по четыре человека с каждой стороны, советники, двое с большими свитками под мышкой.

Деревня смотрела. Жители выходили на улицу и стояли молча по обочинам дороги, шиноби в масках держали дистанцию по крышам, а дети из академии остановились на ступеньках здания, не сильно понимая, что происходит, но чувствуя важность момента.

Нацу позвала через дверь что пора и взяв куртку я вышел.

***

Зал переговоров в резиденции Хокаге был большим. Стол из тёмного дерева, длинный, с тремя стульями с каждой стороны и одним во главе. Хирузен занял место во главе, по обе стороны от него Кохару и Хомура. Данзо стоял у стены, руки были сложены, и он смотрел в стол перед делегацией Ивы. Я сел с края, ближе к двери, и на меня сразу посмотрели все семь человек с противоположной стороны.

Ооноки сел напротив Хирузена. Посмотрел на меня раньше, чем на Хокаге, потом перевёл взгляд.

Переговоры начались с протокола. Это занимало двадцать минут: представление сторон, подтверждение полномочий, проверка подписей на документах. Советники Ивы разворачивали свитки, и советники Конохи зачитывали ответные позиции. Всё это шло долго и с правилами, которые устанавливались ещё до эпохи Скрытых Деревень.

Настоящий разговор начался, когда протокол закончился. Ооноки говорил прямо, не стараясь приукрашивать действительность. Предложение было то же что в письме: возвращение к довоенным границам, прекращение огня, обмен информацией о потерях. Никаких репараций ни с чьей стороны. Обе деревни возвращаются к положению дел до начала конфликта.

Кохару стала уточнять детали. Каждый пункт она разворачивала, проверяя формулировки на двусмысленность. Ооноки отвечал, иногда соглашался, иногда поправлял. Хомура вёл записи и его кисть плавно шла по бумаге.

Данзо у стены смотрел в спины делегации Ивы. Один раз он произнёс вслух одно слово, когда зашла речь о северо-восточных заставах:

— Восстановление.

Имея в виду кем и за чей счёт заставы будут восстановлены. Ооноки покосился в сторону голоса и произнёс что каждая сторона восстанавливает то что потеряла сама. Данзо кивнул и снова замолчал.

Я же сидел и молчал всё это время. Смотрел на документы, которые постепенно покрывались подписями, на советников с обеих сторон которые проверяли каждую формулировку. В какой-то момент поймал взгляд одного из охранников Ивы, молодой, лет двадцати, смотрел прямо на меня явно узнавая, возможно был на той бойне. Я чуть кивнул ему и тот отвёл взгляд.

Финальные документы Хирузен и Ооноки подписали одновременно. Две кисти, два свитка, две печати. Потом поменялись свитками и подписали ещё раз. Так требовал протокол: каждая из сторон держит свой экземпляр с подписью противоположной стороны.

Хирузен поднялся первым, подойдя протянув руку, Ооноки пожал. Рукопожатие было коротким, деловым, без лишних слов и обе стороны спокойно разомкнули руки.

Кохару выдохнула, почти неслышно. Хомура убрал свиток с записями в сумку. Данзо отошёл от стены и вышел за дверь первым, ещё до того, как делегация Ивы начала подниматься.

Ооноки уходя последним из своих обернулся у двери, посмотрел на меня. Я не двинулся с места, лишь смотря на него.

— Волк, — произнёс тихо.

— Цучикаге, — ответил так же тихо.

Тот кивнул и вышел.

***

В коридоре было тихо, я стоял у окна пока делегация Ивы проходила внутренним двором к воротам. Охрана шла по флангам, советники несли свитки, а Ооноки летел над всей процессией, немного позади, и выглядел сверху как маленький плотный силуэт на фоне утреннего неба.

Деревня по обочинам смотрела их уход так же как смотрела приход. Молча. Дети из академии на ступеньках куда-то исчезли. Голоса за спиной, Хирузен говорил с Хомурой, они обсуждали следующие шаги. Теперь Кумо, сроки, демилитаризованные зоны. Работа продолжалась.

Я стоял у окна и смотрел как делегация исчезает за воротами Конохи, пока флаг Ивагакуре не скрылся за поворотом дороги.

Один камень упал.

Теперь всё изменится. Ива выходит из войны, Кумо уже вышли хоть и не ясно что сделают, осталась Суна с их безумным желанием стать чем-то большим чем падальщиками из песков, и Аме с Ханзо, который пока молчит. Молчание это согласие или пауза перед чем-то другим, разбираться придётся позже. В лаборатории стоят свитки ещё с живыми подопытными, четвёртый вариант аналога ядра требует проверки на интеграцию, а в пространственном кармане молчат двое запечатанных. Хагорома молчит уже два месяца и это начинает меня беспокоить уже всерьёз, потому что такое молчание у людей его уровня означает одно: готовится что-то. В котловине на хребте Химецуру стоит спираль которая ждёт следующей попытки, а за окном Коноха возвращалась к своему привычному шуму.

Мне становится привычным бить жителем и советником Конохи, а это…плохо.

***