Шаринган держал её ровно столько, сколько нужно чтобы она увидела. Джинчурики выбирается из гендзюцу быстро, это я понимал ещё когда притягивал её взгляд на себя. Девятихвостый Лис даёт ментальную устойчивость, которая стоит дороже любой тренировки. Двадцать секунд, может чуть меньше. Больше у меня не будет.

Поэтому я не стал показывать что-то одно, а показал всё сразу.

Сперва маленькую Мито на коленях у деда. Тогда, Ашина держал её за плечо тихо говоря что-то, а она всё смеялась, закинув голову назад с той беспечностью которая бывает только у детей которых любят и которые это знают. Волосы рассыпались в стороны, и Ашина их убирал с её лица пальцами, не прерывая разговора. Помнится Ашина потом рассказал деду чтобы та относилось ко мне более серьёзнее а принцесса говорила я что дурак.

Потом другое. Она же, но старше на тренировочном поле. Я помнил этот день хорошо, она тогда злилась что не могла взять нужный угол при броске, и злость была такой настоящей что мне было трудно не засмеяться благо я удержался. Она бросила кунай ещё раз и попала, и её лицо изменилось я помнил это выражение. В тот моменте мир как будто вдруг стал светлее.

Потом ещё десяток воспоминаний за пару секунд и самое главное. Свадьба. Это я показал быстро, без деталей просто факт, что это было. Что мы стояли рядом под небом острова, и её рука была в моей. Поцелуй.

Потом сын, его лицо когда ему было несколько месяцев назад, беззубую улыбку и наши игры с ним.

Всё это прошло за двадцать секунд. Она успела это воспринять или нет, я не знал, это гендзюцу не было чтением мыслей, это передача образов. Что с ними делает сознание, которое их принимает это уже не моё дело.

Отпустил её, захотев сберечь от боли. Этой женщине, которая только что пыталась меня убить и которая, вообще-то, была права что пыталась я не желал зла.

***

Цепи исчезли раньше, чем она пришла в себя полностью. Золотые линии на руках погасли, а нити в воздухе просто перестали существовать без вспышки. Она стояла посреди комнаты с опущенными руками и смотрела в стену. Там был известняк с прожилками, та самая трещина от удара цепи, которая шла от точки контакта до потолка.

Я не двигался. Стоял у западной стены, где оказался в конце схватки, и ждал, когда та что-то сделает. Атакует? Остановиться? Или взорвётся эмоциями?

Это тоже важно уметь. Ждать, когда человеку нужно время. Держать тишину, молчать, и оставаться рядом просто присутствовать.

Мито медленно опустилась на подушку у стола, как человек, который принял решение. Подобрала под себя ноги, привычным движением, которое я видел тысячу раз и взяла свою чашку. Посмотрела на неё и поставила обратно, не отпив. На автомате поняла что там нету чая?

Молчание длилось долго. Снаружи ветер прошёл по огороду, укрывной материал на грядках зашуршал, а деревья в горшках на крыльце тихо качнулись ветками, тот куст без укрытия не шевелился.

Я же спокойно ждал пока она что-то скажет.

— Сколько ей лет? — тихо произнесла она.

Смотрел на неё несколько секунд, думая, что сказать потом ответил.

— Двадцать с небольшим. Когда я уходил.

Мито кивнула один раз и потом было ещё молчание в течение которых я выдыхал воздух. Потом она покачала головой:

— Значит, она ещё не знает, кем станет.

— Она не станет джинчурики. Никогда.

Это вышло твёрже, чем хотел. Это был факт, который не обсуждается, я не позволил этому случится и не позволю. Она посмотрела в окно.

— Это жестоко, — произнесла она ровно. — Знать, кем она стала. И знать что всё могло быть по-другому.

Голос был спокойным, но внутри чувствовалось горечь человека что отдал жизнь за то чтобы удержать монстра что сейчас сидел внутри неё.

— Знать будущее, — сказал вздохнув. — Это всё равно что хоронить людей заживо.

Она не ответила сразу, молча смотрела в окно.

— Тогда зачем ты пришёл сюда, — произнесла она. — Ко мне.

Я посмотрел на её руки. На то место где только что горели золотые линии цепей, сейчас там была просто кожа, немного темнее у основания пальцев, там где знаки вписаны глубже. Сорок лет практики, вживлённые в тело, она несла это в себе как Лиса.

Ответил медленно, всё же сам формулировал мысль впервые, для себя тоже.

— Потому что хотел увидеть, что останется от моей жены, если убрать меня рядом.

Пауза.

— Ты это то, что останется от неё без меня.

Мито посмотрела на меня, и усмехнулась, видя моё серьёзное лицо потом встала махнув рукой.

Ниша у северной стены была небольшой, не глубокой, с деревянной полкой внутри. Ткань, которой было накрыто то что внутри, была тёмной, без узора, просто плотный материал. Она подошла к нише без торопливости, сняла ткань, и отложила её на полку рядом.

Внутри стоял сосуд. Глиняный, с крышкой, тёмный от времени. Ничем не примечательный снаружи, такой может стоять в любом доме с утварью и смотреться частью фона. Именно поэтому я его не почувствовал через сенсорику раньше, он не вызывал отклика, не тянул внимание.

Но когда она подняла крышку, я почувствовал. Запечатанный свиток лежал внутри аккуратно свёрнутым, с личной печатью на узле. Печать была простой по виду, один знак, нанесённый уверенной рукой. Такие ставят когда нет времени на сложное, а нужно просто отметить что твоё.

Я узнал чакру внутри печати раньше чем успел подумать что узнаю. Она была знакомой по тому, что чувствовал в этой деревне везде, в лесу, в стенах, в самой земле под ногами. Я знал эту чакру с детство, тёплой, живой, со вкусом чего-то растущего.

Хаширама.

— Он оставил записи, — произнесла Мито держа в руках свиток. — О местах в горах на севере где пространство дышит, как он выражался. Он не понимал, что это. Говорил что-то о природной чакре, о какой-то особенности рельефа. Я не знала что с этим делать тридцать лет.

Она посмотрела на меня подняв взгляд с свитка.

— Думаю, ты поймёшь.

Когда та подошла я взял протянутый свиток. Не открывал, просто держал в руке, чувствуя через пальцы как внутри печати пульсирует остаточная чакра. Лёгкая, почти незаметная, как запах от погасшей свечи. Но устойчивая, что-то вложенное с намерением и тщательностью. Брат решил помочь мне даже после смерти?

Хаширама не понимал что он чувствовал, это было очень похоже на него. Он всё чувствовал, замечал вещи которые другие пропускали, умел слышать что-то в пространстве, что большинство называло просто горами. Но объяснить это через систему которую знал, через чакру и ниндзюцу, не мог, и поэтому оставил записи вместо теории. Просто описал что видел.

— Когда он это делал? — спросил.

— В разное время. — Мито поставила сосуд обратно в нишу. — Некоторые записи ранние, ещё до основания деревни. Некоторые позже. — Она прикрыла нишу тканью, поставив без складок. — Последние незадолго до конца.

Незадолго до конца? Я не стал уточнять у вдовы как умер мой брат. Надо будет узнать самому…

***

Мы сели снова. Она налила свежий чай, его уже не было в чайнике, она встала к боковому столику, там стоял второй, я не заметил его раньше. Налила мне, налила себе, поставила чайник на подставку.

Это были те движения которые я видел тысячу раз. Тот же угол запястья, тот же наклон плеча. Узнаваемые, но и нет.

Это было что-то, к чему не был готов. Странно смотреть на человека которого знаешь, через время, которое он прожил без тебя. Это не просто постаревшее лицо и другие руки. Это другой человек, который при этом тот же. Что-то в этом было такое, что не поддавалось спокойному разбору.

— Ты думаешь о ней, — произнесла Мито посмотрев на меня.

— Да.

— Она знает что ты здесь?

— Нет.

Молчание.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Это тоже было узнаваемым. Вот это именно. Способность принимать информацию и сразу отделять что с ней делать от того что с этим чувствовать. Мито всегда умела так. Она чувствовала в полную силу, и при этом умела с первого шага спрашивать себя что важно прямо сейчас.

Я же думал о том, что видел в гендзюцу сам, пока она видела своё.

Это произошло незапланированно. Когда передаёшь воспоминания через Шаринган, ты не только показываешь, ты сам их видишь заново. Я видел Мито молодой, себя рядом с ней, нашего сына. Всё это прошло через меня за те же двадцать секунд что и через неё.

Это было больнее чем ожидал. Думал об этом как о чём-то лёгком, но видеть — другое. Как разница между знать запах и вдохнуть его.

— Сколько ему? — спросила она.

— Пять. Почти шесть было…

Она кивнула.

— Красные?

— Да.

— Глаза?

— Чёрные, — ответил не задумываясь о причинах её вопросов. — В меня.

Что-то в её лице изменилось, самую малость.

— Он такой же, как ты?

— Нет. — Я подумал секунду. — Громче. Активнее. Не умеет сидеть на месте. — Пауза. — Лучше меня…

Мито посмотрела на свою чашку.

— Это хорошо, — произнесла она. И в этом тоже не было ничего оскорбительного. Мой сын был лучше меня и я был рад что это так.

Мы помолчали. Снаружи что-то тихо звякнуло у ворот, может ветер задел деревянные планки. Лошадь где-то вдалеке фыркнула и замолчала.

— Ты знаешь что будет с ним, — произнесла Мито медленно. — С Хаширамой. Что уже знаешь как это закончится.

— Знаю.

— И что произошло после него.

— Да.

— И со мной.

Промолчал. Просто смотрел на неё, она смотрела в ответ, и в её взгляде был вопрос которого она не задавала вслух, потому что, кажется, уже знала ответ.

— Значит ты единственный человек в этом мире, — произнесла она, — кто знает меня. Хотя мы разговариваем первый раз.

Это было сказано без иронии.

— Я знаю другую тебя, — ответил. — Из другого мира.

— Но похожую.

— Очень.

Она медленно отпила чай, держа чашку обеими руками.

— Это, наверное, самое странное что я слышала за свою жизнь, — произнесла она. — А я слышала немало странного.

— Ашина понравился бы этот разговор, — сказал улыбнувшись.

Мито подняла на меня взгляд. Что-то в ней резко изменилось. То, что бывает, когда неожиданное слово попадает точно в то место которое давно болит и которое человек научился не трогать.

— Ты его знал… — произнесла она шёпотом.

— Да.

— Хорошо знал.

— Достаточно, чтобы понять что он оценил бы.

Пауза была долгая. В ней она поставила чашку, закрыла глаза и пыталась справится с эмоциями.

— Он умер всего четыре года назад, — произнесла Мито и её голос был ровный, но я всё равно чувствовал горечь и боль под ней. — Я не успела. Была на другом конце света. Мне передали через посыльного…

Я ничего не сказал лишь почувствовал горечь внутри.

— Четыре года, — повторила она тише. — Я думала что привыкну жить без дедушки. — Взяла чашку снова, не пила, просто держала. — Оказалось, что к некоторым вещам не привыкают. Просто живут рядом с ними.

— Он оставил много записей? — спросил, вспоминая своего Ашину.

— Достаточно, чтобы я до сих пор находила что-то новое для себя. — В её голосе было что-то похожее на очень сдержанную теплоту. — Он писал как думал, всё сразу, без структуры. Свитки в разных местах, у разных людей, в разных домах. Иногда приходит кто-нибудь с острова и говорит: нашли у деда в чулане, не знаем что это. И это оказывается его рука.

— Про горы он писал?

— Нет. — Она встала, прошла к тому боковому столику, и открыла ящик. Вынула небольшой свёрнутый свиток, плотный, с личной печатью Хаширамы на узле. Это был второй, отдельный от того что в сосуде. — Здесь несколько записей вместе, мужа и деда. Я их собрала когда поняла что они про одно и то же место. — Положила на стол передо мной. — Это скорее черновик. Там писанина мужа рукой, без правок, как он обычно писал сразу набело потому что считал что правки убивают смысл.

Я смотрел на свиток, не беря.

— Зачем ты это даёшь?

Мито посмотрела на меня спокойно.

— Потому что оно лежит здесь очень долго. — Она помолчала. — Я чувствовало в том месте ничего особенного, много раз там была. Для меня это просто скалы и старая аномалия с нестандартной чакрой. А ты там был, я чувствовала остаточный след когда ты вошёл в ворота. Там была работа в пространстве, очень специфическая. Нет второго такого человека в этом мире который делал бы что-то подобное.

Это было точно. Мито Узумаки прожила долгую жизнь, она умела читать такие вещи. Я не оставлял видимых следов на хребте, но след в пространстве это другое, он не на поверхности.

— Значит ты знала это с самого начала, — произнёс я.

— С того момента как ты прошёл ворота.

— Почему не сказала.

— Потому что хотела сначала понять кто ты. — Она взяла свой свиток с печатью Хаширамы и снова поставила передо мной. — Теперь понимаю достаточно.

***

Я взял свиток. Чакра Хаширамы в печати дала лёгкий отклик, почти незаметный. Просто несколько секунд тепла через пальцы. Странная вещь, держать написанное рукой человека, которого знал живым. Хаширама в этом мире умер очень давно. Здесь, сейчас, он был уже только в записях, в постройках деревни, в характере людей которых он учил и которые его любили. И в этом свитке с черновыми заметками о горах которые дышат.

В моём мире, в моей жизни в клане Сенджу, он был жив. Иногда приходил ко мне по делам союза с таким видом человека, которому по делам, но который рад что я рядом. Мы пили чай, и он говорил что-нибудь несерьёзное насчёт Котецу, потом что-нибудь очень важное, и было сложно угадать заранее что именно.

— Ты думаешь о нём, — произнесла Мито.

— Немного.

— Что именно?

Подумал честно.

— Что он был бы рад что эти записи нашли применение.

Она посмотрела и улыбнулась.

— Да, — сказала она. — Он бы был рад.

— Он говорил про то место что-нибудь, — спросил потом поправился. — Может про кого-то, кто приходил на хребет.

— Нет. — Мито покачала головой. — Он писал только о месте. О том что оно делает. — Пауза. — Но последняя запись не про горы, она про человека.

Я не задал следующего вопроса. Ждал.

— Там написано, — произнесла она медленно, как человек который цитирует по памяти что-то хорошо выученное, — что однажды придёт кто-то кто поймёт. Что это место ждёт именно этого. — Она смотрела на свои руки. — Он написал это незадолго до конца. Я думала, что это был бред от усталости. Он тогда плохо себя чувствовал.

— Когда он был на хребте последний раз?

— Лет за пять до конца.

Пять лет. Значит Хаширама был там. Он что-то сделал, или просто был рядом с тем местом, и его присутствия, его чакры, которая пропитывала всё вокруг него, хватило чтобы что-то изменить.

Это не странно. Это всё же Хаширама.

— Он касался камней? — спросил.

Мито посмотрела на меня с лёгким изменением в выражении. Так смотрят когда вопрос точна попал в цель.

— Всегда. — В её голосе было что-то очень грустное. — Он всегда трогал камни в горах. Говорил что так лучше чувствует рельеф. Наши дети смеялись над этим.

Значит его чакра? Мокутон пронизывал любой материал при контакте. Это не было техникой в понимание шиноби, нет, это была природа его чакры. Значит Хаширама трогал камни котловины и вкладывал в неё нечто, что сам не умел объяснить. А место это держало и усиливало в своём резонансе.

Три линии аномалии плюс чакра Хаширамы. Вот откуда усиление…

Двадцать лет назад незнакомец с акцентом зарисовал камень у огорода Гэнку и ушёл. Примерно в то же время или чуть позже Хаширама прикасался к скалам котловины и место стало другим.

Я отложил это в ту часть сознания где хранились вещи для последующего разбора. Потом.

— Спасибо, — произнёс, встав и сделав поклон.

— Не благодари, я хочу, чтобы ты ушёл отсюда быстро как только можешь, — Мито махнула рукой и надула одну щеку. Не заметно, так как делала в детстве. Не смог удержать улыбку, и та её заметила. — Что смеёшься?

— Нет-нет, — подняв руки, покачал головой, — просто ты как в детстве…

— Пф-ф, — Она вздохнула и откинулась немного назад, — знаешь когда двухметровый амбал что слишком похож на Изуну говорит мне такое, хочется ударить чтобы не видеть эту улыбку.

— Хах…

— Кстати а почему ты так похож на Изуну? Да и твоя легенда, ты ведь соврал, не так ли?

— Хе-хе, — неловко улыбнулся садясь на место. Чёрт, похоже у меня проблемы. Ну ладно, — Да неправда.

— А правда?

Задумался на секунду, думая о том стоит ли рассказывать жене брата из другого мира что я брат и Мадаре. Да-а ладно, что будет?

— Ну всё началось…

***

Клиффхэнгер? Какой клиффхэнгер? В примечания автора уже всё готово, чтобы ты продолжил читать