Адайра вошла в чертог Брекканов с вплетенными в волосы драгоценными камнями, которые напоминали льдинки, блестевшие на кончиках ее пальцев. Яд проникал в кровь, и она все время мерзла. Чтобы убедиться, что еще не заледенела насквозь, девушка сжала руки так, что на ладонях остались полукруглые следы от ногтей.

Адайра выпила яд, потому что ей хотелось прийти на пир и познакомиться со знатью. Ей хотелось послушать разговоры и показать, что для нее есть место за их столом. Но она не могла отмахнуться от кольнувшего ее мрачного предчувствия, когда вспоминала об Иннес и возможном набеге.

Если уже в разгар лета Брекканы оголодали и стали воровать и убивать среди своих, с началом осени и зимы их отчаяние только возрастет. В конце концов Иннес уступит и благословит набег. Тогда положение Адайры на Западе станет ненадежным. В случае набега Торин тоже окажется в опасной ситуации. Ему придется выбирать: то ли убивать нарушивших границу Брекканов, то ли нет. То ли требовать возврата к прежним договоренностям, то ли нет. Адайра боялась, что из-за набега на острове вспыхнет война.

Но ей казалось, что если она будет сидеть за столом, глядя Иннес в глаза, лэрду не захочется одобрять нападение.

Ее сердце билось медленно, даже слишком. Адайра чувствовала, как его стук отдавался в горле, словно соль с хрустом рассыпалась по венам. Она думала: вдруг сосуд в ее груди и вовсе остановится, едва она сядет за стол? Вдруг на этом коварном пиру она сделает свой последний вдох? От ненадежного биения сердца она была будто пьяная и вялая. Как ни странно, в душе не было страха, хотя она знала, что должна чувствовать его острые уколы.

Девушка впервые оказалась в чертоге, который представляла закоптелой, покрытой сажей комнатой с узкими окнами и засыпанным соломой земляным полом. Она представляла примитивное помещение, потрепанное стихиями и покрытое пятнами застарелой крови.

Но от увиденного у нее перехватило и без того затрудненное дыхание.

Колонны были вытесаны из дерева и напоминали могучие рябины. Их ветви затейливо сплетались, образуя свод в самой высокой точке потолка. С них свисали цепи из красных камней и чугунные люстры. Наверху горели сотни свечей, с которых стекал воск, спускаясь сталактитами. Каменный пол был так тщательно натерт, что Адайра видела в нем свое отражение. Окна, вытянувшиеся арками вдоль стен, украшало витражное стекло с узором в виде цветка Оренны – четыре красных лепестка, припорошенных золотом. Адайре оставалось только догадываться, как эти окна выглядят при ярком свете солнца.

Она замедлила шаг, обратив внимание в центр комнаты, где для пиршества был накрыт длинный стол. Таны со своими наследниками уже сидели на своих местах. Чертог гудел, как улей, от их разговоров, прерываемых звоном серебряных приборов и кубков.

Адайра остановилась меж двух рябиновых стволов.

Она опоздала. Пир уже начался, хотя она пришла ровно тогда, когда велела Иннес. Девушка понимала, что сейчас ее сердце должно было учащенно забиться. Оно должно было бешено колотиться, а вместо этого едва трепыхалось. Лед сковывал ее кровь по мере того, как эфин вгрызался в ее плоть.

Никто не заметил, как она вошла, кроме стражников, стоявших у дверей, но они не шевелились, будто статуи, и лишь молча наблюдали за ней. Адайра окинула быстрым взглядом собравшуюся знать. Некоторых она узнала, а других видела впервые. Наконец она отыскала мать, которая сидела во главе стола.

Адайра с трудом ее узнала.

Иннес надела черное платье с лунами, вышитыми золотыми нитями. Квадратный вырез открывал переплетение причудливых линий, вытатуированных пигментом из вайды на груди женщины. Ее белые волосы, длинные, водопадом спадавшие по спине, украшала сетка из синих самоцветов.

Иннес не сразу почувствовала, что Адайра смотрит на нее.

Лэрд перевела взгляд на вход в чертог. В ее глазах мелькали отсветы огней и скука, словно от танов нечего было ожидать чего-то нового. Но, заметив в тени колонн Адайру, мать прищурилась.

«Ты меня обманула, – хотелось прошипеть Адайре. – Из-за тебя я выгляжу глупо, опоздав на ужин, ради которого приняла яд».

Она устала от проверок, испытаний и вмешательства в ее жизнь. Она устала делать все, о чем бы Иннес с Дэвидом ее ни попросили. Она прожила в их владениях пять недель и осталась целой и невредимой, но у нее больше не было сил.

Адайра приподняла подол платья из тяжелой синей материи, расшитой мелкими серебристыми звездами, и собралась уже повернуться к Иннес спиной и уйти, когда лэрд поднялась. Стул с высокой спинкой громко заскрипел по полу, обратив на нее внимание знатных гостей. Когда лэрд вытянула руку, разговоры оборвались на полуслове, и таны обернулись к Иннес, не догадываясь, что прервало их ужин.

– Моя дочь, Кора! – объявила Иннес.

Ее голос был низким и приглушенным, словно она произносила это имя сотни раз. Возможно, так и было. Возможно, она выдыхала его на ветру, год за годом, в надежде, что Адайра услышит и ответит ей.

Чертог вдруг огласился какофонией звуков, когда таны бросились вставать со своих мест. Один за другим они поднимались навстречу Адайре.

Она не спеша шла по залу. Она не смотрела на мужчин и женщин, собравшихся за столом в самых изысканных нарядах и сверкающих драгоценностях. Она не смотрела даже на Дэвида, стоявшего по левую руку от лэрда.

Адайра не спускала глаз с Иннес. Со своей матери, с самоцветов, горевших в ее волосах, с лун на ее платье и с руки, которую она протянула к ней. Адайра читала мысли Иннес и видела какое-то звериное выражение на ее лице: это моя плоть и кровь, мы из одного теста, она моя.

Адайра пыталась вспомнить, бывало ли, чтобы Лорна или Аластер смотрели на нее так, будто готовы вырвать сердце у любого, кто осмелится ее обидеть. Она пыталась вспомнить, но ее воспоминания о них были нежными, окутанными теплотой, смехом и спокойствием.

На Востоке Адайра никогда не боялась своих родителей.

Она отчетливо помнила, как в детстве по вечерам сидела на коленях у Аластера и слушала его рассказы из жизни клана. Он научил ее обращаться с мечом, когда девочка окончательно довела его просьбами об этом, и они провели бессчетное количество часов с учебным оружием под палящим солнцем на лужайке, пока она не усвоила все оборонительные приемы и не наловчилась защищаться. Адайра помнила, как, когда подросла, он звал ее в зал заседаний и спрашивал совета по разным вопросам, всегда готовый ее выслушать.

Девушка помнила, как они с Лорной скакали по холмам, пока лошади не покрывались потом. Ветер уносил их смех к югу. Они часто сидели на траве и глядели на море, ели угощения, что привезли с собой в седельных сумках, и болтали о своих мечтах. Адайра помнила, как лежала на полу в музыкальной башне, читала и слушала, как Лорна упражняется на арфе, пребирая струны и напевая баллады, которые наполняли ее смелостью и тоской по дому.

Любовь, которую проявляла к ней Иннес, нисколько не походила на чувства Аластера и Лорны. Она была резкой и угловатой, как синие камни в ее волосах. Она была неистовой и собственнической, основанной на кровных узах, традициях и ране, которая продолжала болеть даже двадцать три года спустя. И все же Адайре стало легче, когда она, наконец, увидела и поняла это – узнала, что в душе Иннес теплится любовь. Будто ветер обточил ее, превратив в копье, которое может разить, но может и до последнего защищать. Быть любимой Иннес означало спрятаться за ней, как за щитом, в краю, где таны подсыпали девочкам яд.

Тогда Адайра поняла, что обладает здесь куда большей властью, чем осмеливалась предположить. Быть может, бессердечная лэрд Запада отчаянно хочет заслужить ее ответную любовь и не уверена, что после стольких лет разлуки это возможно.

Еще Адайра поняла, что Иннес велела ей прийти позже только потому, что ее появление обескуражило танов, у которых на зубах уже навязла еда, а по венам разлилось вино. Коварный, но блестящий ход.

Адайра подошла к стулу, который дожидался ее по правую руку от Иннес. Она села, и лишь тогда отец и гости последовали ее примеру. Последней на свое место опустилась сама лэрд.

Подошел слуга и наполнил кубок Адайры вином. Она взглянула на ряд блюд, хребтом вытянувшийся вдоль стола. На них лежали разломанные ковриги темного хлеба, жареная баранина, картофель и морковь, посыпанные травами, трюфели и крапчатые грибы, головки сыра и кувшины квашеных фруктов.

– Угощайся, Кора, – вполголоса предложила Иннес.

Адайра была не голодна – еще одно побочное действие эфина, – но положила себе разных кушаний, ощущая направленные на себя взгляды высокородных гостей. Они следили за каждым ее движением, и, только положив в рот первый кусок, она поняла, почему некоторые из них так пристально на нее смотрели.

Она сидела на месте, которое прежде занимал Морэй.

– Всякий раз приятно тебя видеть, Кора, – сказал Рэб Пирс, поднимая свой кубок.

Адайра разглядела его за столом, в трех стульях от себя. Она прекрасно знала, почему он обязательно хотел заговорить с ней. Большинству собравшихся танов только предстояло познакомиться с ней, и Рэб хотел показать свое превосходство, назвав ее по имени и обратившись к ней так фамильярно.

Рядом с ним сидела его мать, тан Гризельда. Ее рыжеватые волосы и пальцы обеих рук, которыми она прижимала кубок к своей груди, унизывали самоцветы. У нее было исхудалое лицо, а кожа бледная, словно сливки, – видно, она нечасто выходила из дому. Тан смотрела, как Адайра ест, и ее глаза под нависающими веками блестели, как у кошки, следившей за мышью.

Адайра покрутила рукой под столом, ощущая хруст льда под кожей.

– Взаимно, Рэб, – сказала она. – Надеюсь, ты уладил давешние неприятности на своей земле?

– Могу тебя обрадовать, да, – не замедлил ответить он. – Может, поговорим об этом позже?

Он опустил взгляд на глубокий вырез ее платья, где на груди виднелась половинка золотой монеты.

Адайра знала, что Брекканы в качестве символа своих брачных обетов носят кольца. Знала, что они не носят половинки монет на шее, как некоторые Тамерлейны, но она ясно дала понять Рэбу, что замужем и не свободна. И все же его взгляд задержался на ее груди, словно выставленная ею напоказ половина золотой монеты казалась ему вызовом.

Она не успела ответить, когда Иннес перевела разговор на другие темы. И Адайра предпочла сидеть молча и слушать, пытаясь разобраться во взаимоотношениях знати. Некоторые говорили много, другие больше задумчиво молчали. Одним из тех, кто помалкивал, был Дэвид, и Адайра несколько раз ловила на себе его взгляд.

Отец пристально за ней наблюдал, нахмурив брови.

Может, ему не нравилось, что она сидит на месте Морэя.

У нее не было сил переживать, что Дэвид думает, и она потягивала вино. Живот начал болеть. Руки были уже не просто ледяными, а покрылись холодным потом, и Адайра гадала, не доконает ли ее этот эфин.

Она чуть не опрокинула кубок, ставя его на стол. Он звякнул о тарелку, и Иннес посмотрела в ее сторону.

– Я собрала вас сегодня здесь, чтобы сделать объявление, – вдруг заговорила лэрд, и ее голос перекрыл все разговоры. За столом наступила мертвая тишина. – Мне стало известно, что преступления опять множатся, а припасы истощаются. Что наш народ голодает, а до осенних морозов еще несколько недель.

– Ты благословляешь набег, лэрд? – спросил один из танов. – Если так, я готов его возглавить.

Адайра застыла на месте. Она чувствовала на себе прожигающий взгляд Рэба и его матери. Таны сверлили ее взглядами, снедаемые любопытством, как она отреагирует, объяви ее мать о нападении.

– Набегов не будет, – отрезала Иннес. – Зато я отменяю запрет на охоту. Всего два дня вы можете охотиться в пустошах и лесах Запада. Каждый род имеет возможность убить пять животных, будь то кабаны или олени, и до двадцати птиц, но не больше. Вы должны проявить практичность и заботу, решая, как поделить добычу, а в случае конфликтов – быстро их уладить.

За столом зашептались. Адайра видела, что таны и их наследники удивлены заявлением Иннес.

– Ты предпочитаешь рискнуть сохранностью наших земель вместо того, чтобы разрешить нам поживиться на Востоке? – переспросил один из танов. – Уж не знаю, мудро ли это, лэрд.

– Эти земли никто не трогал уже несколько месяцев, – сказала Иннес. – При условии, что вы будете придерживаться установленных правил, к осеннему охотничьему сезону пустоши оправятся.

Она встала, завершая пиршество.

– Теперь ступайте и готовьтесь. Охота начинается завтра на рассвете.

Адайра встала вместе со всеми. Бросив беглый взгляд на Иннес, она тут же вспомнила ее указания: «Как только я объявлю новость, возвращайся к себе». Адайра направилась к выходу.

Она шла под резным сводом рябиновых ветвей, когда рядом, почти касаясь ее плеча, появился Рэб.

– Поедешь завтра на охоту вместе с матерью? – спросил он.

Адайра отодвинулась от него, но ей пришлось замедлить шаг, чтобы ответить.

– Нет. Не поеду.

– А что так?

– Охота меня не интересует.

– А разве не должна?

Вздохнув, Адайра неохотно встретилась взглядом с Рэбом.

– С чего все эти вопросы?

– Иннес сваливает все на то, что Морэй в плену у Тамерлейнов, но истинная причина отказа в набеге – ты, – сказал Рэб, понижая голос. – Кажется, многие начинают задумываться: вдруг ты и правда наполовину фея и наложила заклятье на лэрда, чтобы та поступала по-твоему.

Адайра стиснула зубы, не зная, что ответить.

– Поехали завтра со мной, – прошептал Рэб, подходя еще ближе. Адайра упрямо не отстранялась, чтобы не сдавать позиции, даже когда он обдал ее пропитанным винными парами дыханием. – Докажи, что ты одна из нас, а не какой-то дух ветра. Докажи, что в тебе течет кровь Запада и что у тебя нет умысла навредить нашему клану.

– Мне не нужно ничего доказывать, – сквозь зубы проговорила Адайра. – И не понимаю, зачем продолжать за мной ходить, если ты меня нисколько не интересуешь.

– Затем, что тебе одиноко, – тихо сказал он, не отводя взгляда. – Я вижу это по глазам. Вижу по твоей походке. Тебе нужен друг.

Сердце у Адайры сжалось. Ей было противно, что Рэб прав. Противно, что от его проницательности она еще острее ощутила свое одиночество.

– И скоро ты поймешь, Кора, – продолжил он, – что в наших краях ночи длинные, холодные и коварные. Пожалуй, ты не удивишься, если я скажу, что мне так же одиноко, как и тебе.

– Я замужем, – сказала она, наконец позволив себе отступить и проложив дистанцию между ними. – Я уже говорила, что мне не интересен ни ты, ни твое предложение.

Она пошла прочь.

– Это сейчас ты так говоришь, – крикнул ей вслед Рэб. – Но обещаю: пройдет время, твой муж не приедет к тебе, и ты передумаешь!

Адайра обернулась и пронзила его холодным взглядом.

– Насчет тебя я не передумаю.

– Рэб! – резко окликнула его Гризельда, сконфуженная тем, что ее сын так откровенно волочится за Адайрой. – Нам пора.

Рэб едва обозначил изысканный поклон и растворился в толпе.

Адайра с облегчением выдохнула, надеясь, что ее лицо осталось невозмутимым. Она заметила, что кое-кто из толкавшихся вокруг танов наблюдал за ее напряженным диалогом с Рэбом, и не знала, что и думать. Вдруг она выглядела уязвимой и слабой? На Востоке не строили козней, не было кровожадных придворных, с которыми нужно было водить хороводы.

«Ты продержалась пять недель. Выдержишь и дольше, если будешь сохранять самообладание», – говорила она себе.

Но уже выходя из чертога, Адайра увидела, что Иннес продолжает стоять у стола, глядя на нее темными, непроницаемыми глазами.

* * *

Недомогание настигло ее через полчаса, когда она расплетала волосы и выуживала из них холодные синие каменья, сидя у себя в спальне. Последняя ледяная капля эфина растворилась, и Адайра задрожала. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть. Перед глазами все поплыло. По шее заструился пот. Снова и снова подступала тошнота, как волны во время шторма.

Иннес предупреждала ее, что будет неприятно, когда действие первой дозы яда закончится. С каждым разом будет легче, но только если ей удастся удержать содержимое желудка внутри.

– Всесильные духи! – прошептала Адайра, хватаясь за живот.

Она закрыла глаза и затряслась. Кожа блестела от пота. От горевшего в камине огня было жарко, и девушка побрела к окну. Руки так вспотели, что лишь с третьей попытки ей удалось открыть створку с витражным стеклом. Но наконец окно распахнулось, и в него пахнуло прохладой.

Адайра закрыла глаза, пытаясь не думать о боли, рвавшей ее изнутри. Вскоре она уже не могла стоять. Оскалившись и сдерживая крик, девушка скорчилась на ковре.

«Будет казаться, что ты умираешь, – говорила ей Иннес. – Ты решишь, что я тебя обманула и дала смертельную дозу. Но боль быстро пройдет, если ты переборешь тошноту и перетерпишь самый острый приступ».

– Не могу, – заплакала Адайра, подползая к горшку. – Я не справлюсь.

Ее руки обессилели прежде, чем она добралась до шкафчика, где стоял горшок. Она упала на пол, пытаясь перебороть эту муку, и все тело до последней клеточки натянулось, как тетива, а мышцы и вены, казалось, были готовы полопаться. Адайра впивалась ногтями в ковер, в свои волосы. Она пыталась не думать о боли, которая жгла ее, словно огнем. Никогда прежде Адайра не чувствовала себя такой слабой и беспомощной.

Она нащупала половинку монеты у себя на груди. Та была словно якорь, и девушка сжала золотистый полукруг в ладони так, что края вонзились в кожу. Она стала думать о Джеке, пока мысли о нем не стали почти так же невыносимы, как боль, и с трудом поползла дальше. Но сквозь отдававшийся в ушах стук сердца и гул воспоминаний вдруг услышала… слабые обрывки музыки.

Адайра замерла. Согнувшись на полу, она сосредоточилась на этой мелодии. Это были еле различимые звуки арфы, на которой играли где-то далеко. Музыка становилась все громче и громче – ее нес ветер, легкое дыхание которого задувало в комнату.

«Кто посмел бы играть на Западе?»

Адайра гадала, не галлюцинация ли это. Думала, вдруг она умирает. И тут он начал петь.

– Джек, – прошептала она.

Сначала Адайра была ошеломлена тем, что слышит его, и не могла разобрать слов. Но от музыки ее кровь взволновалась. Девушка жадно слушала его голос, мелодию, которую он дарил ей, и вскоре невыносимое напряжение стало отпускать.

Адайра закрыла глаза, легла на спину и слушала, как Джек поет о том, что было прежде, о том, что еще может быть. Она дышала вместе с ним. Ее грудь поднималась и опускалась снова и снова вместе с мелодией, пока звуки не пронизали ее насквозь, придав мужества. Девушка представляла, как он сидит на пригорке в темноте под светом звезд, обратив лицо на Запад.

И когда песня закончилась, когда его голос и музыка затихли, Адайра открыла глаза.

Девушка смотрела в потолок, наблюдая за танцем теней и продолжая медленно и глубоко дышать. Она почти заснула, когда раскат грома сотряс замок. Каменные плиты под ней задрожали, на приставном столике зазвенели кувшин и тазик для умывания. Двери шкафа распахнулись. На каминной полке подпрыгнули книги и свечи. В камине погас огонь.

Беспорядочно били молнии и завывал ветер. Стало холодно, словно лето оборвалось и нагрянула зима. В окна замолотил дождь, и Адайра на полу задрожала. Разразившаяся гроза была, наверное, самой страшной на ее памяти. Страх заставил ее на подкашивавшихся ногах поспешить закрыть окно, пока ветер не сорвал ставни с петель. Она заметила, что стекло уже треснуло.

Снова грянул гром, пошатнув крепость до самого основания.

Адайра попятилась от окна. Сердце ушло в пятки, когда темноту прорезала молния, распустив по всему небосводу свои стрелы, похожие на древесные корни. Упершись в кровать, Адайра села. Моргая и пытаясь избавиться от тумана перед глазами, девушка смотрела, как бушует гроза.

Воспоминания вернули ее в прошлое.

Ей уже было так же страшно – на уступе Клонящегося Тома. Разъярившись на Джека за его пение, Бэйн Губитель принял физический облик. Гроза, которую он послал барду в наказание, была ужасающей… Но тогда Адайра была не одна. С ней был Джек. Они переплели пальцы, держась за руки.

«Ты одинока… Я вижу по глазам. Вижу по твоей походке».

Меньше всего Адайре хотелось слышать голос Рэба, но его слова звучали в ее голове, ударяя по больному. Она подтянула колени к груди, размышляя, в кого превращается. Девушка пыталась представить, какой станет через месяц, через год. Весна будет сменяться летом, осень – зимой, ливни – засухой, голод – изобилием. Вдруг она состарится здесь, проживая день за днем в пустой оболочке прежней Адайры? Каково ее истинное место среди Брекканов?

Как она ни старалась, ей не удавалось увидеть желанный путь. Но, возможно, только потому, что она пока не знала, где ее место.

– Кора?

Адайра осторожно встала на стук в дверь и в коридоре увидела Иннес. Наверное, она выглядела хуже, чем думала, потому что мать, войдя и закрыв за собой дверь, озабоченно взглянула на дочь.

– Не волнуйся, – неестественным голосом проговорила Адайра. Ее голос казался старческим и разбитым. Она сама не узнала его. – Меня не вырвало.

Иннес промолчала, но потом нежно провела рукой по влажным волосам Адайры.

– Присядь, – сказала лэрд.

Адайра устало опустилась в мягкое кресло у камина. Она удивилась, когда Иннес начала осторожно вытаскивать у нее из волос оставшиеся камни, складывая их в деревянную коробочку, в которой их и принесли. Это были не сапфиры, но все равно очень красивые камни, маленькие, но суровые, сверкавшие, словно льдинки. Адайра недоумевала, откуда они взялись, и попадаются ли в западных шахтах драгоценные камни, когда лэрд принялась расчесывать ее спутанные волосы. И девушка вспомнила Лорну и вечера, когда та делала то же самое.

Она закрыла глаза, чтобы слезы растаяли под ресницами. И надеялась, что Иннес не заметит.

– Ты сказала, дальше будет легче? – прошептала она, чтобы отвлечься.

– Да. Хочешь продолжить принимать яд?

Адайра молчала, пока Иннес продолжала расчесывать волосы, чтобы они стали шелковистыми. Подумала, что Иннес вполне могла и благословить набег, не будь ее за столом. Многие стороны своей кровной матери она не до конца понимала. Адайра вздохнула.

– Да. – Она замолчала, прислушиваясь к грозе, а потом спросила: – Сколько было моей сестре, когда она умерла?

Иннес не сразу ответила, а когда заговорила, голос у нее был хриплым.

– Скае было двенадцать.

Адайра представила сестру – с длинными светлыми волосами и ярко-голубыми глазами, девочку, готовую стать женщиной, – на полу, скорчившуюся, погибавшую медленной, мучительной смертью. Иннес – на коленях, беспомощно наблюдавшую и обнимавшую ее до самого конца.

Стены сотряс очередной раскат грома.

– Смогут ли таны поохотиться завтра, если будет гроза? – спросила Адайра.

– Это будет очень непросто. – Иннес положила расческу. – И это не может повториться, Кора.

Адайра застыла.

– Ты слышала, как он играл?

– Да. Из-за него гроза и началась, и трудно сказать, как долго она будет теперь продолжаться. – Иннес прошла в дальний конец комнаты и открыла гардероб, чтобы найти чистую сорочку. Она положила ее в изножье кровати.

– Не понимаю, почему страдает Запад, если Джек играет на Востоке? – удивилась Адайра. – Его мелодию занесло сюда просто по прихоти ветра.

– Я расскажу тебе, что однажды сказала мне бабушка, – ответила Иннес. – Музыка на Западе тревожит северный ветер. Духи тянутся к арфе, когда она в хороших руках. И песни могут придать им сил или ослабить, в зависимости от замысла бардовой баллады. Песней бард способен усыпить их или заставить пойти друг на друга войной. Зная о проклятии клановой границы, подозреваю, что на Востоке бард платит высокую цену за пение духам. Но на Западе музыка сделает его невероятно могущественным. Барда здесь ничего не сдерживает, поэтому ограничивать его взялся северный ветер, подстегиваемый страхом, что смертный сможет контролировать духов.

Адайра ничего не сказала, но вспомнила все те случаи, когда Джек мучился после пения бессмертным. Вспомнила боль и мучения, которые он испытал. Как нередко у него шла носом кровь, как трескались ногти и как он начинал хрипеть. Он играл, пока колдовство не истощало его.

Но выслушав объяснения Иннес, Адайра не могла удержаться и представила, как Джек поет на Западе. Не могла не услышать, как он играет духам без всяких болезненных последствий. Она поежилась, не в силах скрыть, как внутри прокатилась волна тепла.

– Клану Брекканов долгое время удавалось выживать под неусыпным взором северного ветра, – продолжила Иннес, – но только потому, что мы боимся его, внимаем ему и спрятали и музыку, и инструменты под замок. Не для того я так долго правила, чтобы сглупить и бросить вызов Бэйну Губителю, когда запасы на зиму истощаются, а люди голодают. Поэтому твой бард никогда больше не должен петь тебе, даже оставаясь на Востоке. И не должен приходить сюда с намерением играть. Ты поняла, Кора?

Адайра вспомнила, когда в последний раз видела Джека, когда в последний раз с ним разговаривала.

Иногда она снова переживала этот мучительный момент во снах, от которых просыпалась посреди ночи вся в слезах.

Она любила его настолько, что отпустила. Однако от этого она не почувствовала себя сильнее. Она понимала, что на это решение ее сподвиг страх.

Адайра часто представляла, какой была бы ее жизнь, позволь она Джеку отправиться с ней на Запад. Его лишили бы музыки, запретили бы играть. Он оказался бы в краю, полном врагов, в первую очередь, из-за своего призвания, а во вторую – из-за того, чья кровь текла в его жилах. Он был бы разлучен с матерью и сестрой, с которыми только что воссоединился на Востоке.

Тогда Адайре, испытавшей муки разбитого сердца в первой любви и еще не оправившейся от ее глубоких ран, казалось, что Джек не будет с ней счастлив. Только не ценой отказа от собственной сути. В конце концов он бы захотел уйти. Он бы оставил ее, как неизменно поступали все, кого она любила.

Но слова, прозвучавшие этой ночью в его песне, слова, преодолевшие во мраке многие километры… Он тосковал по ней даже после того, как она отстранилась от него, даже несмотря на все ее страхи, ошибки, раны.

Она была ему по-прежнему нужна.

– Я напишу ему, – прошептала Адайра.