Фрей растянулась на ковре перед очагом и читала книгу, когда огонь ни с того ни с сего потух. Полыхнула вспышка, и раздался хлопок, а потом головешки рассыпались в пепел. Фрей ахнула и отшатнулась, увидев, как от пламени осталась лишь струйка дыма.

Она так удивилась такому поведению огня – ведь только что подбросила чурбачок, – что не сразу поняла, как быть. Без огня в очаге дом, казалось, погрузился в хаос. Фрей закрыла книгу и осторожно поднялась. Мирин велела ей заварить чаю к ужину, а висевший на крюке котелок еще не закипел. Девочка решила заново разжечь огонь и взяла лежавшую в корзине лучину для растопки и кремень, но хотя искры летели, огонь не загорался. И Фрей поняла: что-то не так.

Мирин вышла в огород срезать зелень к ужину, а Джек был в спальне. Фрей видела новую арфу, которую он вчера принес, и ей стоило огромных усилий удержаться от вопросов, которыми она готова была его забросать.

«Откуда у тебя эта арфа? Значит, ты снова собираешься играть?»

Хотя Джек прежде всегда был ласков и добр с ней, она боялась, что, если спрашивать его обо всем сразу, он рассердится или почему-нибудь передумает браться за новый инструмент. И Фрей знала, что брат, наверное, занят чем-то важным, раз со вчерашнего дня закрылся у себя.

Она решила все-таки сначала сходить со своей бедой к нему. Фрей подошла к двери и постучала.

– Джек?

– Заходи, Фрей.

Приоткрыв скрипнувшую створку, Фрей вежливо заглянула внутрь. Она увидела, что старший брат сидит за столом у окна. Ставни были открыты, впуская прохладу летних сумерек и песню филина, а перед Джеком был выложен причудливый узор из мха, листьев папоротника, завядших полевых цветов, веточек и сплетенной в жгуты травы.

– Что ты делаешь? – спросила она, привлеченная необычной композицией.

Девочка подошла ближе и увидела, что Джек записывает на пергаменте ноты.

– Сочиняю новую мелодию, – ответил он, положив перо и улыбнувшись сестре.

Пальцы у него были перепачканы чернилами, а волосы взъерошены, но Фрей ничего не сказала. Она уже заметила, что Джек не отличался аккуратностью, и нередко его тартановая накидка и остальные вещи грудой валялись на полу.

– Смогу я послушать?

– Может быть. Эта баллада нужна для важного дела, но я сыграю другую для тебя одной.

– Сегодня?

– Вряд ли, – признался он. – Боюсь, мне нужно поскорее закончить с этой песней.

– Вот как!

– Тебе нужна помощь, Фрей?

Тут она вспомнила.

– Огонь потух, – выпалила она.

Джек нахмурился.

– Хочешь, чтобы я заново разжег его?

– Да, ведь я пыталась, – сказала Фрей. – Он не разгорается. Не знаю, что делать.

Брат поднялся со стула и направился в неосвещенную гостиную. Фрей пошла за ним, грызя заусенец. Она смотрела, как Джек взял из корзины лучину для растопки, как подбросил дров. В руке у него сверкнул кремень, но огонь не занимался. Наконец Джек сел, глядя на золу.

– Думаешь, это из-за арфы? – прошептала Фрей.

Джек бросил на нее быстрый взгляд.

– Из-за арфы?

– Той, новой, что ты вчера принес. Огонь, наверное, хочет, чтобы ты ему сыграл.

Джек не успел ничего ответить. Входная дверь отворилась, впустив Мирин, которая вернулась с огорода. Она повесила накидку возле входа и посмотрела на детей.

– Что с огнем? – спросила она, поставив корзину с овощами и зеленью на стол.

– Кажется, лучина и хворост никуда не годятся, – сказал Джек, вставая во весь рост.

Мирин изогнула темную бровь, взглянув на сложенную у очага вязанку хвороста. Они с Фрей собрали его в Приграничном Лесу всего пару дней назад. И прежде он никогда не отказывался гореть.

– Пойду принесу из лесу еще, – предложил Джек.

Сердце у Фрей подпрыгнуло. Она ухватила Джека за рукав.

– Но уже почти ночь! Нельзя ходить в лес, когда стемнело.

– Я буду осторожен, – пообещал он.

Фрей еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Иногда Джек слушал невнимательно, особенно когда с головой уходил в музыку и будто забывал, где живет.

– Твоя сестра права, Джек, – сказала Мирин. – Оставим это до завтра. Сегодня можем пообедать холодным супом при свечах.

Фрей смотрела, как Мирин пытается зажечь фитили. Солнце уже село, и в доме воцарилась темнота. Но Фрей видела, как мама борется с кремнем. Ее пальцы онемели от недавнего колдовского ткачества. Даже целебные снадобья Сидры не помогали унять воспаление, и Фрей поежилась, когда Мирин, сдавшись, отдала кремень Джеку.

Но когда Джек попробовал зажечь свечи, фитили тоже не загорались. И в темноте Фрей видела нахмуренные брови брата и обеспокоенный блеск в его глазах.

– Что нам делать? – спросила она.

– Давайте обе садитесь за стол! – неестественно бодро велел Джек, откладывая кремень.

Когда ни Мирин, ни Фрей не сдвинулись с места, изумленные его веселостью, он взял их за руки и сам отвел к столу. Он усадил сначала Мирин, потом Фрей, а затем повернулся к буфету и стал в нем шарить.

– Джек, что ты делаешь? – спросила Фрей, вставая со стула.

Он вел себя так, словно ничего не случилось, и девочка была в замешательстве.

– Я подаю вам ужин. Фрей, сядь, пожалуйста!

– Но ведь огонь!..

– Сегодня он нам не понадобится, – бросил Джек через плечо.

И этот жизнерадостный ответ был совершенно не в его духе. Но Фрей не могла отрицать, что от его веселости все казалось уже не таким страшным.

Если Джек не тревожится, то и ей нечего бояться.

Фрей вернулась на место, взглянув на Мирин. Мать смотрела на нее. Вид у нее был печальный, пока их взгляды не встретились. Тогда Мирин ободряюще улыбнулась, но Фрей снова кольнула тревога. В последнее время мама слишком много ткала, и оттого, что колдовала, ей становилось худо. Фрей нужно больше ей помогать. Но раз огонь в очаге не хочет разгораться, они не смогут работать по вечерам…

От этих мыслей ее отвлек Джек, который наконец поставил ужин на стол.

Он принес им нарезанную ломтиками лепешку, свежесбитое масло, горшочек меда, копченую сельдь и круг сыра. Фрей с трудом разглядела, что стоит на столе, но когда учуяла запах, желудок у нее заурчал.

– Кому вообще нужен горячий суп? – сказал Джек, наливая всем по кружке молока, ведь чай так и не заварился. – Перед вами кушанья, как в таверне, где рождаются предания и баллады.

– Как в таверне? – повторила Фрей.

– Да. Накладывай и ешь, а я расскажу тебе историю, – пообещал Джек, усаживаясь на стул. – Историю, которую сегодня поведаю на этом острове впервые.

У Фрей пробудилось любопытство. Она поспешила наполнить свою тарелку и принялась есть, слушая, как Джек потчует их историей с материка. Или якобы с материка, и Фрей гадала, не выдумывает ли он на ходу.

Как бы то ни было, история была хороша, и девочка не замечала темноты, пока все не доела.

– Пойдем, Фрей, – позвала Мирин, вставая из-за стола. – Кажется, сегодня надо пораньше лечь спать. Огонь дал понять, что нужно отдохнуть. Поблагодари брата за ужин и пойдем.

Фрей встала, держа пустую тарелку. Она хотела поставить ее в корыто, но Джек забрал посудину у девочки из рук.

– Я все сделаю, – сказал он. – Иди с мамой, сестренка.

Фрей обняла его и поблагодарила за историю. Когда Мирин взяла ее за руку и повела в темноте в спальню, девочка послушно пошла с ней.

Фрей сняла сапоги. Ничего не было видно, но она отыскала дубовый сундук и нащупала там ночную сорочку. Когда ей, наконец, удалось переодеться в темноте, Мирин уже ждала дочь в постели.

– Мамочка, почему огонь не горит? – спросила Фрей, устраиваясь под боком у Мирин.

Мать натянула одеяло ей на плечи.

– Не знаю, милая. Но с этим мы разберемся завтра. Спи, дочка.

Фрей казалось, что этой ночью она вообще не заснет. Она долго лежала без сна, глядя в темноту и прокручивая в голове мысли и вопросы. Но наконец задремала. И ей снова приснился Бреккан – тот самый, которого несколько недель назад втащили к ним в дом. Пленник, называвший Мирин по имени. Человек с рыжими волосами, совсем как у Фрей.

Увидев его, она нисколько не испугалась, хоть он и был врагом. Фрей чувствовала, что сейчас он в беде, поэтому-то и являлся ей во снах. Каждый раз он звал ее по имени, а потом исчезал прежде, чем девочка успевала ответить.

Но Фрей не знала, кто он такой и как ему помочь – ни наяву, ни во сне.

Она не знала, как его спасти.

* * *

Джек бесшумно убрался на темной кухне. Когда Фрей с Мирин ушли спать, он наконец смог расслабиться. Сев за кухонный стол, он вздохнул, закрыл лицо руками и задумался, что же ему делать с огнем.

Без огня их ждет медленная смерть. Им останется только бросить дом, свой крофт и уйти, а он знал, что Мирин откажется из-за ткацкого станка. С помощью станка она добывала себе пропитание и ни за что его не оставит. Но Джек также понимал, что дело было не в хворосте, не в лучине и даже не в кремне. Дело было в самом огне, и это злило Джека. Его злило, что дух огня, охранявший очаг матери, стал враждебным, отказываясь воспламеняться.

Джек встал из-за стола и наощупь пробрался в спальню.

Ставни были по-прежнему открыты, и над холмами виднелось ночное небо. Зажглись звезды, словно кристаллы, рассыпавшиеся по темной шерсти. Из-за обрывков облаков поднималась луна. Джек подошел к столу, гадая, сможет ли продолжить сочинять балладу при свете звезд, но он с трудом различал ноты, которые уже написал.

Значит, нужно было идти спать. Что еще оставалось делать в темноте?

Бард начал развязывать шнуровку на сапогах, сел на кровать и нащупал арфу Лорны на покрывале. Он нечаянно задел струну. Она тихонько загудела, готовая петь, и Джек почувствовал, как в душе у него что-то всколыхнулось, как угольки, вспыхнувшие, когда на них подули.

Он замер, судорожно соображая. Последние несколько недель у него не просыпалось желания спеть или сыграть. Адайра называла музыку его первой любовью, и вот она снова шевельнулась в его душе, словно цветок, расцветший под коркой льда. Джек знал, что музыка к нему вернется, но думал, что придется ждать, пока без сочинительства станет невмочь, и тогда он перестанет сопротивляться. Тогда ему не останется ничего иного, как искромсать свою упрямую грудь и отыскать проблески музыки в самом сердце.

Джек немного помедлил и сдался на волю нот. Он взялся за деревянную раму и понес арфу к задней двери.

Он нашел место, где пел и играл в последний раз – отлогий участок с видом на реку и Приграничный Лес, – и сел на залитую светом звезд траву лицом на запад.

Здесь Джек играл на арфе, пока кровь не пошла из-под ногтей. Он играл и играл, пока голос не осип, а сердце не оплавилось, словно золото в огне. Тогда он молил реку, леса, цветок Оренны привести к нему Морэя вместе с Фрей. И духи ответили Джеку и сделали, как он просил. Такое могущество опьяняло, и он втайне наслаждался им.

Но этой ночью ему нужно было другое.

Вглядываясь в темноту Приграничного Леса, он прижал арфу Лорны к груди и перекинул кожаный ремень через плечо. Казалось, будто в его объятиях незнакомка, но он знал, что скоро они с арфой согреют друг друга. Найдут свой ритм и гармонию, узнав причуды, тайны и склонности друг друга.

Нужно просто играть.

Джек положил пальцы на струны, но играть не спешил. Пока не спешил.

Он снова написал ей, как просил Торин. Накануне он отправил письмо с вороном, но Адайра не отвечала. Ее молчание раздражало, тревожило, угнетало Джека. Ему хотелось верить, что несмотря на разделявшее их расстояние, он узнает, если кто-то причинит ей зло. Он был ее половинкой, и он связан с ней, как она с ним. Но, наверное, Джек спел слишком много баллад о вечной любви и предназначенных друг другу партнерах.

Наверное, любовь делает человека глупым и слабым.

Он позволил себе поддаться этой слабости, вспомнив, как они купались в море, как он пел духам, сидя рядом с ней. Он вспомнил протяжность ее речи, когда она называла его «своим грозным соперником». Как цветки расторопши, вплетенные в ее косы, подчеркивали ее резкую красоту. Как однажды она встала перед ним на колено – она была немногословна, но очень мила, делая ему предложение. Как она улыбалась ему во время обряда переплетения рук.

Он вспомнил вкус ее губ, нежность кожи, ритм дыхания. Вспомнил, как соприкасались и подходили друг другу их тела, когда они ложились в постель. Слова, которые он говорил ей, уязвимой, обнаженной, залитой светом.

Джек дернул струну, и та прозвенела ярко, как звезды в вышине. Он почувствовал, как этот звук отразился эхом в его груди. Он осторожно извлек следующую ноту и прислушался, как та зазвучала на воле. Теперь она была нежной и теплой, как солнечный луч в ночной тьме.

– Ты мне нужна, и, если в этом моя слабость, я охотно ее приму и сделаю своей силой, – сказал Джек, упрямо глядя на Запад. – Если твой образ должен неотступно преследовать меня, то и я не оставлю тебя в покое.

Он начал играть. Восточный ветер хлестнул ему в спину, спутал волосы, и Джек закрыл глаза. Под его руками начал распускаться мотив, естественный и непроизвольный. Эту песню Джек нащупывал на ходу и позволил себе свободно выплеснуть накопившиеся страхи, тревоги, неуверенность. Расслабиться и просто выдыхать мелодию. Раствориться в пламени своей музыки.

Он пел не ради острова и не ради себя. Он пел ради того, что было и что еще может быть.

Он пел для Адайры.