Джек вернулся в спальню первым. Адайра еще не пришла со встречи с Морэем, и в комнате стояла тишина, подернутая голубым вечерним светом. Джек в оцепенении встал перед камином, отмечая, как постепенно меркнет свет с заходом солнца.

Он снова и снова прокручивал в памяти разговор с Найлом, пока не почувствовал внутри полную опустошенность.

Когда он наконец пошел подбросить еще торфа в огонь и зажечь расставленные по комнате свечи, уже почти стемнело. Джек смотрел на пляшущее пламя, пока перед глазами не поплыли черные точки, и он закрыл глаза, зная, что до поединка осталось всего несколько часов.

Нужно было отвлечься.

Сев за стол Адайры, Джек снова взглянул на сочинение Игэна. Насмотревшись на чужие ноты, Джеку захотелось написать что-то свое, превратить эти зловещие звуки из холодного пепла в жаркий огонь. Он открыл ящик в поисках чистого листа, но нашел адресованное ему письмо.

Джек нахмурился и вытащил его на свет. Он узнал почерк Адайры, и его сердце радостно забилось, как всегда, когда дело касалось ее. Приглядевшись, он понял, что девушка написала послание, но так и не отправила.

Он вскрыл печать и развернул пергамент. Когда он прочитал написанное, его часто забившееся сердце чуть не остановилось.

«Мой давний соперник!

Сегодня я выложу все, что думаю и чувствую, потому что никогда не отправлю этого письма. Я теперь знаю, что эта штука здорово помогает. Писать без стеснения. Писать то, что чувствуешь на самом деле. Запечатлеть это в памяти навечно. Чернилами. На бумаге. Своей собственной рукой.

Сегодня я слышала, как ты пел для меня. Слышала, как ты играл для меня.

И ты никогда не узнаешь, как сильно мне нужна твоя музыка. Как отчаянно я хотела услышать твой голос через километры тумана, камней, папоротников и бесплодных земель. Ты никогда не узнаешь, потому что я не найду в себе сил тебе сказать, поэтому лучше изложу на бумаге.

Сегодня я выпила яд, и он превратил меня в иней и лед. Я выпила яд, и сначала мне казалось, будто я состою сплошь из металла, уверенности и острых граней нашего царства, пока все не переменилось. И я корчилась на полу с самоцветами из свернувшейся крови в волосах. Я корчилась, я рыдала, я никогда не испытывала такой боли – от одиночества, пустоты, горя. Боли от яда, который не следовало пить.

На меня навалилась такая тяжесть, что я и ползла с трудом. Но тут, на полу, меня нашла твоя музыка. В час моей слабости, в самый темный час меня нашли твои слова. Ты напомнил мне, что нужно дышать – вдыхать и выдыхать. Напомнил мне о самых светлых моментах, что мы пережили вместе, пусть нам был отведен недолгий срок. Напомнил о том, что еще может быть, отважься я этого потребовать.

И я велю тебе вызвать своей музыкой сотню гроз, только чтобы снова услышать ее красоту и истину. Почувствовать, как она проникает до самых костей и согревает кровь. Узнать, что она моя и никто больше не может на нее претендовать.

Я люблю тебя так, что не передать этими жалкими словами и вечными чернилами. Я люблю тебя, Джек.

Твоя А.»

Слова начали расплываться у него перед глазами. Джек сморгнул слезы, но у него вырвался вздох – вздох огромного облегчения и изумления. От того, что он видит написанные ею слова, чувствует, как они расправляются в его душе, словно крылья.

Джек не мог пошевелиться, сжимая письмо в руках.

Сквозь затуманившие его взор слезы он посмотрел на пол, представив, как Адайра корчилась от боли. Зачем она выпила яд?

Только представив это, он упал на колени.

Джек подполз к камину и лег. Он раскинулся на спине, пытаясь переварить все приятные переживания и неопределенность. Все, что еще обещала принести эта ночь.

Он уставился в потолок, вспоминая все написанное Адайрой в сотый раз.

* * *

Когда Адайра вернулась к себе, меньше всего она ожидала увидеть Джека на полу. Страх пронзил ее раскаленной иглой, заставив начисто забыть о Морэе и его замысле убить Иннес, пока Джек не поднял голову.

– Со мной все хорошо. Иди, ляг со мной. Отсюда открывается безупречный вид.

Адайра заперла дверь, изогнув бровь.

– И что же это за вид, бард?

– Тебе нужно подойти, чтобы увидеть, Адайра.

Она подошла, опустившись на ковер рядом с ним. И тут она увидела на полу письмо с выведенными темными чернилами словами. Ее тревога тут же сменилась облегчением. Адайра легла рядом с Джеком и остановила взгляд на потолочных балках.

– Вижу, ты читаешь мою почту.

– Адресованную мне, – не медля, ответил Джек.

– Хм.

Наступило молчание. Оно не было напряженным, но Адайра могла только гадать, о чем думает Джек, какие чувства в нем вызвали ее слова. Ей до сих пор не всегда удавалось заглянуть ему в душу.

Бард перевернулся на бок, лицом к ней и обнял.

– Зачем ты приняла яд? – тихо спросил он.

Адайра вздохнула.

– В тот раз я выпила его, чтобы сесть за один стол с местной знатью. Я хотела предотвратить очередной набег, потому что была уверена: из-за него между кланами вспыхнет война. А теперь? Наверное, потому что мне отчаянно хотелось показать матери, что для меня здесь есть место. Что я достаточно сильная, чтобы выжить среди Брекканов, несмотря на яд.

Джек молчал, слушая, как она рассказывает обо всем. О Скае, о том, как эфин, попадая в кровь, превращает ее в самоцветы. О том, как Иннес боялась, что Адайре уготована такая же мучительная смерть, какой умерла ее младшая сестра.

– Вполне возможно, что вскоре Иннес снова велит мне принять эфин, – сказала Адайра. – Она может и тебя попросить об этом, Джек.

Он молчал, ведя рукой вдоль ее тела и остановившись у самого сердца.

– Я не смогу этого сделать.

– Почему?

– Потому что мне нужно быть готовым в любой момент сыграть на арфе. Глупо пить то, что мне помешает.

– Ты намерен играть вопреки запрету моей матери?

Джек провел рукой в обратную сторону. Словно считал ее вдохи.

– Да. Когда наступит время. Это может быть через час, через день, через месяц. – Он замолчал, наблюдая за Адайрой. – А ты хочешь снова его выпить?

– Не знаю, – честно призналась она.

Она боялась, что Джек продолжит расспросы, и уже собиралась поинтересоваться, как прошел ужин с Найлом, когда он заговорил.

– Мы с тобой много чего пережили поодиночке, – вполголоса сказал Джек. – На материке и на острове, на Востоке и на Западе мы несли свои беды в гордом одиночестве. Словно разделить свое бремя с другим – признак слабости. Но теперь я с тобой. Я – твой, и я хочу, чтобы ты переложила свою ношу на мои плечи, Адайра.

Слушая эти слова, она едва дышала. Девушка повернулась к нему лицом, и бард обнял ее сильной и уверенной рукой. Джек прижал ее к себе, и Адайра наслаждалась его теплом.

Она вспомнила, как заблудилась утром и блуждала по пустошам. Если бы она не вернулась, если бы земля поглотила ее целиком и лишила ее этого мгновения, она бы умерла от сожалений. Она бы сошла с ума, думая обо всем, что хотела, но не сказала и не сделала по причинам, которые переплелись у нее внутри, будто лозы. Адайра чувствовала, что ее замкнутость проистекает из гордости, несокрушимой, словно сталь, и из чувства долга, которому ее с детства учили повиноваться. Ни в коем случае не терять самообладания и казаться несгибаемой, ведь у лэрдов нет иного выбора.

– Мне не нужно ждать осени, зимы или весны, – сказала Адайра, не сдерживая слов. – Я хочу быть с тобой всегда. Поклянемся на крови, Джек?

Он промолчал, но его темные глаза блестели в свете огня. От часто забившегося сердца Адайре стало трудно дышать, когда Джек вынул из ножен на поясе кинжал, свой старый клинок правды. Они уже однажды пользовались им, чтобы открыть друг другу душу. У Адайры остался от этого еле заметный шрам на ладони, и она задрожала, когда Джек сел, потянув ее за собой.

– Я думал, ты никогда не попросишь об этом!

– Это «да», бард? – хитро улыбнулась Адайра.

– Да.

Адайра встала на колени, понимая, что нужно было более тщательно все спланировать. У них не было ни полотняного бинта, чтобы обвязать окровавленные ладони. Ни того, кто стал бы свидетелем их клятвы. Не было никого, кроме них, огня, горевшего в камине, и кинжала правды. Однако казалось, так и должно быть. Будто им всегда было суждено оказаться здесь, на коленях, лицом друг к другу, с единственным зрителем – огнем.

Джек клялся первым, надрезав кинжалом ладонь.

– Кость моей кости. Плоть моей плоти. Кровь моей крови, – произнес он, когда полилась кровь.

Адайра сделала то же самое, когда Джек передал ей кинжал. На поверхности лезвия блеснули отсветы пламени, и на мгновенье мелькнуло ее лицо, когда девушка повторила эти слова и рассекла ладонь.

– Кость моей кости. Плоть моей плоти. Кровь моей крови.

Она приложила рассеченную ладонь к ладони Джека, и их пальцы переплелись. Несколько минут они стояли на коленях с сомкнутыми руками, пока их кровь смешивалась и стекала на пол. Адайра чувствовала, как в ране зудит колдовство, как она тут же затягивается. От нее останется небольшой шрам, чему девушка была рада. Ей хотелось запомнить эту ночь, ощущать ее рубец на ладони. Запомнить, как все было просто и искренне. Как на нее смотрел Джек. Никогда прежде она не видела в его глазах такого желания, и ее кровь звенела.

– Я хочу прижаться к тебе кожей, – прошептала она. – Не хочу, чтобы хоть что-то нас разделяло.

– Тогда раздень меня, наследница, – сказал он.

Она расплела их пальцы. Расстегнула его пояс, стянула с него тунику, расшнуровала сапоги. Адайра уложила его обнаженным на полу и вся задрожала, когда он принялся распускать завязки ее платья. Когда он освободил ее от одежды, и на ней не осталось ничего, кроме бликов пламени.

Всего несколько дней назад девушка лежала на этом же полу, терзаясь от одиночества и от яда, корчась от боли и рыданий. Всего несколько дней назад она была неуверенна, тиха и измучена сомнениями.

Тогда Адайра не знала, где ее место. Но теперь она могла бы высечь его на камне. Могла бы найти среди звезд, когда разойдутся облака. Отыскать по линиям на ладони Джека. По слабому отражению его шрама. По вкусу его губ.

Адайра застонала, впуская в себя Джека. Она двигалась, дышала и закрывала глаза, чувствуя его руки у себя на талии и царапающий колени пол. Никогда прежде она не чувствовала в себе столько жизни, и ей хотелось догнать этот огонь.

– Адайра, – прошептал он.

Девушка открыла глаза и увидела, что Джек смотрит на нее, будто хочет запомнить такой, сияющей и задыхающейся. Когда он вдыхал, она выдыхала, словно воздух был у них один на двоих. Он двигался вместе с ней, впиваясь ногтями ей в кожу, будто заявляя на нее свои права, помечая ее. Его лицо выражало отчаяние, и Адайра знала, что бард отбросил сдержанность. Она видела его целиком, до самых дальних уголков души.

И позволила и ему увидеть в ней то же. Желание, страсть, шрамы. Письма, которые она написала, но не отправила. Душу, которая будто нигде не находила места. Наконец-то она не боялась показать эти свои грани, соединиться с Джеком.

Адайра отбросила все, что ее сдерживало, потому что Джек был ее домом, ее прибежищем. Ее бесконечным пламенем, горевшим во тьме.