Адайра шла за стражником по коридорам замка. К ее сапогам присохла грязь, а платье облепили семена чертополоха. Тартановая накидка помялась, потому что весь день была заколота на плече, а дыхание было частым и поверхностным. Девушка опаздывала на ужин с Морэем, и некого было в этом винить, кроме себя.

Она заблудилась на пустоши по дороге домой после того, как навестила Каю на озере Иворра. Холмы и долины сменялись у нее на пути, и Адайра скакала час за часом, глядя, как тускнеет свет, и отчаянно отыскивая глазами что-нибудь знакомое. Но без солнца, которое указало бы ей направление, она безнадежно заплутала.

Впервые за долгое время Адайра почувствовала вкус страха. К горлу подступил ком, она сглотнула его, и ее замутило. Грудь сковало льдом, но она пыталась сохранять спокойствие, продолжая преодолевать холм за холмом в надежде, что духи отпустят ее из своей игры. Потом опустился туман, и Адайре не осталось ничего иного, как спешиться.

Она пыталась представить, что будет, если ей не удастся найти дорогу домой. Если холмы в конце концов заберут ее себе, трава обовьет ей волосы, а луговые цветы прорастут меж ребер. Она представила, как Джек день за днем будет ждать ее возвращения. Как Иннес будет скакать по пустоши в бесплодных поисках.

Адайра брела по холмам и по долам, ведя за собой коня. Она брела, пока почти не стемнело, и лишь тогда туман рассеялся, открыв ей огни города вдалеке.

Это воспоминание заставило ее поежиться, пока девушка продолжала шагать по коридорам замка.

«Ты дома. В безопасности», – повторяла она себе, но не могла отмахнуться от гнетущего страха.

– Меч, – сказал стражник, когда они остановились у двери, которую Адайра раньше не видела.

– Ах да!

Девушка совсем забыла, что меч висит у нее на поясе. Адайра отдала оружие и попыталась стряхнуть семена чертополоха с одежды. «В конце концов это и неважно», – подумала она. Скорее всего, это будет ее последний разговор с Морэем.

Стражник отворил дверь.

Адайра в последний момент попыталась собраться с духом. А потом вошла в маленькую, ярко освещенную комнату. На столе стояли две тарелки с уже остывшей едой. Морэй сидел, прикованный к стулу, на одном конце стола и ждал ее с нетерпеливым блеском в глазах. Он молчал, пока стражник не закрыл дверь и они не остались одни.

– Заблудилась в пустоши, сестрица? – спросил он.

Адайра не поддалась искушению потрогать свою косу, которая была растрепана ветром.

– Я пока осваиваюсь. Тебе не нужно было меня ждать.

– Если я проиграю сегодняшний поединок из-за того, что еда остыла, буду знать, кого винить, – сказал он.

Адайра поджала губы, но от его слов у нее побежали мурашки. Она села на стул напротив и взглянула на фазана и кусочки груши у себя в тарелке. Есть нисколько не хотелось.

Морэй принялся за еду, и цепи у него на запястьях звякнули.

– Расскажи, где ты была, – сказал он, проглотив очередной кусок.

Адайра не видела смысла врать.

– На озере Иворра, – ответила она, встретив его взгляд.

Этого узник не ожидал. Морэй изогнул бровь, но поспешил скрыть свое изумление.

– Наверное, просто полюбовалась со стороны, ведь вход туда запрещен. Заколдован.

– Я знаю, как открывать заколдованные двери.

– Вот как! И кто же тебя научил? Дэвид или Иннес?

– Дэвид, – сказала Адайра.

– Значит, Иннес, ведь он ничего не делает без ее позволения.

Адайра промолчала.

– Что ты о ней думаешь? – поинтересовался Морэй.

– О ком?

– Об Иннес.

– Ты не называешь ее матерью или мамой?

– Нет, – ответил Морэй. – Она не хотела, чтобы ее так величали.

Адайра ему не верила. И ей не нравилось, какой оборот принимает их беседа. От разговора об Иннес ладони у нее стали липкими, а затылок похолодел, будто в предостережение. Но Адайра улыбнулась, словно замечание Морэя показалось ей забавным.

– Она хороший лэрд, как по-твоему? – продолжил брат.

Адайра пожала плечами.

– Да, судя по тому, что я успела увидеть.

Морэй задумчиво уставился на сестру.

– По-твоему, ты будешь править лучше?

– Лучше ее? – повторила Адайра. – Честно сказать, я не задумывалась об этом, Морэй.

– Но ты бы хотела, Кора?

– Хотела бы я править Западом? Нет!

– Не Западом. Востоком!

Этот вопрос застал ее врасплох. Она холодно посмотрела на Морэя.

– Когда-то так и было, но этому пришел конец. Ты лишил меня этого.

– А что, если я помогу тебе вернуть власть?

– И какова будет цена?

Морэй улыбнулся, будто довольный, что она догадалась о возможном подвохе.

– Ты поможешь мне свергнуть Иннес, а я помогу тебе вернуть себе Восток. Мы можем править всем островом бок о бок.

Адайре потребовались все душевные силы, чтобы усидеть на месте и не выйти вон. Выражение ее лица не дрогнуло и осталось спокойным, а глаза были полусонными, словно девушка скучала.

– Вот как? И как мы провернем свержение Иннес? – спросила она.

– Отравление эфином невозможно. Она принимает его так давно, что, наверное, поэтому и стала такой холодной. – Морэй продолжил есть, не торопясь объяснить, что у него на уме, хотя Адайра чувствовала, что он уже все продумал. – Думаю, есть только один способ ее свергнуть.

– И это?..

Морэй с полуулыбкой поднял на сестру глаза.

– Кинжал под ребра. Удар, который пронзит ее насквозь. Медленная и мучительная смерть.

Адайра на миг вообразила эту картину. Сталь, вонзившуюся Иннес в живот, там, где заканчивается тартановая накидка. Звук, сорвавшийся с ее губ, когда она упадет на колени. Кровь, залившую пол. Этот образ пронесся у Адайры в голове, потрескивая, как потемневший лед. Она удивилась, как быстро в ней вскипел гнев, загудев, как потревоженный улей, но не показала его брату.

– Звучит рискованно, Морэй, – осторожно проговорила Адайра. – Зная, как Иннес уложила тебя на лопатки безо всякого оружия.

Морэй усмехнулся, откинувшись на стуле.

– Я ей поддавался. Но ты затронула серьезный вопрос, сестрица. Мне Иннес не доверяет. Вот уже много лет, и я знаю: сегодня она не намерена позволить мне вернуть свое доброе имя и выйти на свободу. Знаю: она надеется, что меня убьют, а если нет? Она собирается держать меня в кандалах и заставлять сражаться в поединках, как Клятвопреступника, пока кто-нибудь в конце концов меня не одолеет. А я не намерен сидеть сложа руки и гнить в темнице. Я не намерен позволять отбирать у меня то, что принадлежит мне по праву рождения.

Адайра поежилась. Его голос упал до шепота, стал хриплым, но в глазах был лихорадочный блеск, словно наследник распалился.

– Поэтому-то мне и нужна ты, Кора, – прошептал он. – Нужно, чтобы ты нанесла Иннес смертельный удар. От тебя она этого не ожидает – какая ирония, ведь тебя воспитали в ненависти к нам! Но я вижу это по тому, как она на тебя смотрит. Ты – ее слабость. Зазор в ее доспехах. Она видит в тебе свою тень и проблеск Скаи. Пусть такая любовь тебя не обманывает. Она станет клеткой, способом тебя контролировать. Принуждать делать только то, что она хочет.

Адайра молчала, но не отводила взгляда от брата. Она не знала, что сказать, – ее переполняли чувства, вызванные его словами.

– Но если делать это… то сегодня, Кора, – продолжил Морэй, в ком ее молчание заронило надежду. – Если ты со мной, ты должна дать мне знак, что тебе хватит духу предать Иннес. Когда меня выведут на песок, нужно, чтобы ты вынула цветок из своих волос и бросила его мне. Всем, кто будет смотреть со стороны, это покажется просто пожеланием удачи. Я же буду знать, что ты готова принять этот вызов. Когда я убью Клятвопреступника, я хочу, чтобы ты всадила кинжал Иннес в сердце. Затем сбрось ее с балкона.

– Ты хочешь, чтобы я убила лэрда во время весьма многолюдного зрелища? – сказала Адайра.

– Люди клана только зауважают тебя за это. Кроме того, это вызовет хаос, – объяснил Морэй. – И поможет мне скрыться.

– А ее стражники тут же прикончат меня.

– Нет. В худшем случае тебя ранят. А скорее всего, закуют в кандалы и бросят в темницу. К тому времени мои люди уже придут ко мне на подмогу, и мы тебя сможем освободить.

Адайра закрыла глаза и вздохнула, закрывшись ладонями. Такого разговора она ожидала меньше всего.

– Кора! – позвал Морэй, пытаясь вернуть ее к действительности.

Она медленно опустила руки. Открыла глаза и посмотрела на него.

– Ты со мной? – спросил он.

Адайра уже знала ответ. Она ни минуты не сомневалась, ни минуты ей не понадобилось на раздумья, какой путь выбрать. Но она не хотела, чтобы Морэй об этом знал. Во всяком случае, пока.

– Дай мне подумать, – ответила она. – Ты получишь мой ответ сегодня вечером, когда я увижу тебя на арене.

* * *

В холодном северном крыле замка, в комнатушке без окон, Джек ждал отца. В простой комнате имелся глазурованный камин, потертый гобелен на одной из стен, стол и два стула с плетеными спинками. На деревянных блюдах был подан ужин: жареный фазан, картофель с травами, пряные груши, морковь под темным сливочным маслом и еще теплые, свежеиспеченные пресные лепешки. Джек смотрел, как над тарелками поднимается пар, пытаясь умерить свои ожидания.

Найл должен был появиться с минуты на минуту. А Джек все еще не знал, что хочет сказать отцу. Он знал только, что Иннес дала им один час и что поединок начнется ближе к полуночи.

В комнате было душно от ярко горевшего огня в камине, но за его веселым потрескиванием Джек расслышал приближающиеся шаги вдалеке. Из коридора донеслись тяжелая поступь и лязг кандалов.

Найл был на подходе.

Джек встал, не сводя глаз с двери. Арочная створка из светлого дерева, железная ручка в виде лозы с листьями. Когда она наконец со скрипом отворилась, Джек увидел стражника. А потом на пороге показался Найл, весь грязный после темницы.

Стражники сняли оковы с его рук, но оставили те, что были на ногах, чтобы узник не мог передвигаться, случись какая напасть вроде попытки побега. Найл с трудом переступил через порог, и стражники закрыли за ним дверь.

Джек с бьющимся сердцем смотрел на отца. Он ждал, чтобы тот взглянул на него, произнес что-нибудь в знак того, что признает его. Чего угодно! Но Найл лишь мрачно смотрел в пол. Его худое изможденное лицо будто окаменело. Рыжие волосы торчали яркой спутанной копной, а кожа была бледной после долгих недель без солнца. Он был покрыт веснушками, шрамами и татуировками, нанесенными пигментом из вайды.

Находиться с ним в одной комнате было странно. Это было будто сон, который не хотел кончаться. Перед Джеком стоял человек, которого тайно любила его мать. Человек, который ослушался лэрда и отнес Адайру на Восток. Человек, давший ему жизнь. Их связывали невидимые, кровью созданные нити, и Джеку казалось, что он чувствует, как они стягивают ему грудь при каждом вздохе.

«Он что, так и думает простоять целый час? – с ноткой раздражения вскоре подумал Джек, когда неловкое молчание затянулось. – Почему он не хочет смотреть на меня?»

Но когда Джек заметил, как отец массирует натертые запястья, до него вдруг дошло. Найл переживал и стыдился. В последний раз они виделись на арене.

– Не хочешь сесть? – спросил Джек.

Найл наконец поднял глаза и взглянул на накрытый стол.

– Не стоило так беспокоиться из-за меня.

– Никакого беспокойства, – сказал Джек, сдерживая нахлынувшие чувства, пока не задрожал голос. – Я хотел снова тебя увидеть.

«Хотел поговорить с тобой наедине. Хотел тебя накормить. Хотел убедиться, что у тебя достанет уверенности победить сегодня».

Джек сел первым, надеясь, что, если займет себя едой, Найлу будет не так неловко присоединиться к нему. Не сразу, но Найл так и сделал. Джек наблюдал краем глаза, как отец нерешительно подошел к столу. Под звон цепей его длинная тень поползла по полу.

Наконец Найл взял стул и сел.

– Давай тарелку, – сказал Джек, не глядя на отца.

Он не раз видел, как это делала Мирин – накладывала кому-нибудь в миску еду. Не отводя взгляда от того, что делала.

Найл послушался. Он взял деревянную тарелку и протянул ее Джеку.

Джек принялся накладывать угощения. Он не знал, хорошо ли Найла кормят в темнице, и меньше всего ему хотелось, чтобы тому стало плохо перед самым поединком. Джек помнил, как сам сидел в камере с Вором. То, что им принесли на обед, было лучше, чем в большинстве тюрем, хотя Вор оставил ему лишь самую малость.

«Возьми эту пищу, и пусть она укрепит твое тело, – молился Джек над тарелкой. – Пусть она усладит твою душу и напомнит обо всем хорошем, что ждет тебя в жизни».

– Держи.

Он протянул тарелку Найлу. Но по-прежнему старался не смотреть на него, потому что от его взгляда отец цепенел.

Найл взял посудину из рук Джека.

– Спасибо.

Джек потянулся за кувшином. Вода была холодной, родниковой, и он налил им по кубку.

Что же делать дальше? Нужно ли что-то сказать? Или промолчать?

Джек взял вилку и начал есть, и Найл последовал его примеру. Но Джеку хотелось посмотреть на отца. Ему хотелось пристально взглянуть на него и рассматривать его лицо, пока не отыщет в нем все следы их сходства. Джеку хотелось задать множество вопросов хотя бы для того, чтобы просто услышать голос отца, восполнить пробелы в своих познаниях, но подойти к этому нужно тихо, как по весеннему льду.

Ему придется действовать медленно и осторожно. Не нужно думать, что этим вечером они видят друг друга и разговаривают в последний раз, хотя такое вполне возможно. Нужно твердо верить, что они с Найлом еще не раз будут сидеть за столом – может, на Западе, а может, и на Востоке. В домике на холме, за обедом у Мирин. В окружении тех, кого он любит.

От этой картины у Джека защипало глаза и заболело в груди, словно что-то сломалось.

– Ты знал, что на материке еда совершенно безвкусная? – спросил Джек.

Он чувствовал себя дураком оттого, что выпалил первое, что в голову пришло, но потом понял, что еда – самая безопасная тема. Точка отсчета для них, ведь они разделяли трапезу.

– Я… нет, – сказал Найл. Его низкий голос прозвучал удивленно. – Никогда не ел еды с материка.

– А я ел много лет, пока был в университете.

Так началось одно из лучших представлений Джека: он развлекал отца рассказом обо всех блюдах, которые отведал на материке. Он никогда прежде не молол такого вздора, и в глубине души сгорал от стыда. Но он переборол себя, а потом сумел плавно перевести разговор с еды на музыку. Он рассказал Найлу обо всех инструментах, на каких умел играть, и об арфе, которая была его призванием. О музыке, которую сочинял, и о своем пути от нерадивого ученика до неуверенного ворчливого учителя, а потом и до строгого ворчливого учителя.

Вскоре он почувствовал на себе взгляд Найла. Слушая рассказ, отец пристально глядел на него. Однако Джек удержался и не стал сразу смотреть в ответ. Он продолжал болтать о музыке, об арфе, о своих учениках, соскребая последнюю картофелину с тарелки. Тут рассказ подошел к тому дню, когда все изменилось. Когда пришло письмо, где его звали домой.

Повествование увлекло Найла.

– Что же привело тебя на остров? – в конце концов спросил он.

Джек улыбнулся и, наконец, поднял голову, встречаясь взглядом с отцом.

– Адайра.

Он не знал, что случится, когда он произнесет ее имя. Не отбросит ли оно Найла в прошлое и не заставит ли его снова закрыться в себе.

– Ты женился на ней, – к удивлению Джека, сказал Найл.

– Да.

– Выходит, я поступил правильно, раз вы нашли свое счастье друг в друге. – Найл резко поднялся, задев стол.

Джек удивился, догадавшись, что тот собирается уходить. Он прерывал их встречу, и Джек запаниковал. Не так он хотел ее закончить. Ему еще столько всего нужно было сказать, хотелось сказать, и он тоже поспешил встать.

– Отец, – проговорил бард, и это слово далось ему легко, как выдох. – Отец, постой!

Найл замер. Но потом развернулся лицом к Джеку. На лбу у него залегла глубокая складка, а в уголках рта появились напряженные морщинки, словно он мучился от боли.

– Зачем тебе понадобилось снова меня видеть? – резко спросил он. – Что тебе может понадобиться от меня после всего, что я натворил?

Джек обомлел от прямоты Найла. Вспышка раздражения разгорячила его кровь, и он был готов так же резко ответить. Но решил затоптать разгоравшиеся угли своего гнева.

– С самого детства, – тихо начал он, – мне очень хотелось тебя узнать. Мне хотелось увидеть тебя, произнести твое имя. И вот наконец мне представился такой случай, а ты спрашиваешь зачем?

Найл зажмурился.

– Прости меня, Джек. Но я – нехороший человек, и ты скоро это поймешь.

– Тебе не надо быть хорошим, – сказал Джек. – Надо быть просто честным.

Отец снова посмотрел на Джека. Его голубые глаза покраснели, словно летнее небо на закате, и преисполнились сожаления.

– Хорошо, – сказал Найл. – Тогда я честно тебе признаюсь. Я воровал. Лгал. Убивал. Я трус. Я оставил твою мать, и она одна воспитывала тебя с сестрой. Я бросил ее. Бросил тебя. Бросил Фрей. Я недостоин твоих надежд, потому что никогда не боролся за твою маму, за тебя и за твою сестру, когда должен был.

– Так сразись за нас сейчас! – резко ответил Джек. Он ударил себя в грудь, почувствовав, как этот удар отдается внутри. – Пусть наши имена станут мечом в твоей руке. Пусть мы станем твоим щитом и доспехами. Сразись сегодня за нас. Потому что на той стороне границы кланов, под сенью Приграничного Леса, тебя до сих пор ждет моя мать, вплетая твою историю в материю на своем станке. Встречи с тобой, как и я когда-то, ждет моя сестра, думая, где ты, и надеясь, что однажды постучишь в дверь и с гордостью признаешь ее. А мне больше всего на свете хотелось бы день за днем рассказывать истории о жизни на материке, пока тебе не наскучит, и петь тебе, пока чувство вины не слезет с тебя, как старая кожа, и ты не выберешь ту жизнь, какую хочешь, а не ту, какую, по-твоему, ты заслуживаешь.

Найл молчал, но в глазах у него стояли слезы.

– Слишком поздно, – хрипло прошептал он.

– Неужели? – возразил Джек. – Ведь я здесь.

Найл задержал на нем взгляд, а потом повернулся и пошел прочь. Джек был не в силах шевельнуться, не в силах вздохнуть, глядя, как Найл открывает дверь и любезно просит стражников отвести его назад в темницу.

Оковы защелкнулись на его руках, и дверь закрылась.

Оставшись один, Джек вздохнул, больше не сдерживаясь, и согнулся от терзавшей его боли. Он позволил своим мыслям бродить и бродить по замкнутому кругу.

«Неужели я сказал слишком много? Неужели сказал недостаточно?»

Ему придется ждать, когда пробьет полночь, чтобы узнать наверняка.

* * *

В тот день по дороге домой Фрей наконец набралась храбрости задать Элле вопрос, который преследовал ее, словно тень.

– Что, если мой папа и правда Бреккан? – Фрей поддела ногой камушек на дороге, не поднимая глаз от земли. – Ты тогда не захочешь ходить со мной домой?

Элла не сразу ответила, но, может, только потому, что вопрос застал ее врасплох.

Фрей украдкой посмотрела на девочку. Последние несколько дней они вместе возвращались из школы, и мальчишки больше не приставали к Фрей. Но толки и многозначительные взгляды никуда не делись.

– Если твой папа и правда Бреккан, – начала Элла, – то нет, я все равно буду ходить с тобой домой, и ты все равно останешься моей подругой, Фрей. Хочешь знать почему?

Фрей кивнула, но почувствовала, как ее лицо залилось краской. К нахлынувшему облегчению примешивался стыд, что ей вообще пришлось об этом спрашивать, тогда как никто из знакомых детей так не делал.

– Потому что у тебя доброе и смелое сердце, – ответила Элла. – Ты заботливая и умная. А с такими я и хочу дружить. А не с теми, кто считает себя лучше других. Кто хмурится, судит о том, чего не понимает, бросается грязью и вообще малодушен.

Слова Эллы были для Фрей словно бальзам на душу. Они согрели ее, как мягкая тартановая накидка, и девочка вдруг зашагала быстрее с высоко поднятой головой.

– К тому же, – добавила Элла с озорной улыбкой, – ты печешь лучшие ягодные пироги.

Фрей хихикнула.

– Приходи завтра после школы. Я тебя научу, как приготовить такой.

– С удовольствием!

Они еще о многом поболтали, и Фрей удивилась, как скоро вдали показался дом Мирин. Ей показалось, что они дошли очень быстро. Девочка помахала подруге и пошла по тропинке в высокой траве, кустиках луговых цветов и восковницы.

Мирин, как обычно, ждала Фрей у калитки. Но на этот раз у нее в руке было письмо.

– Твой брат написал нам, – сказала она, в знак приветствия погладив девочку по голове. – Пойдем, вместе прочитаем.

Фрей вбежала в дом, бросив котомку с книжками. Запрыгнула на диван и села, подтянув колени к груди и дожидаясь Мирин.

– Сапоги с сиденья, Фрей, – ласково укорила ее Мирин, и девочка тут же спустила ноги. – Хочешь сама прочитать или мне?

Фрей на миг задумалась.

– Прочитай ты, мама.

Мирин улыбнулась и села рядом. Грызя заусенец, девочка смотрела, как мама сломала печать и развернула пергамент, исписанный почерком Джека.

– Дорогие мама и Фрей, – начала она читать, откашлявшись. – Я благополучно добрался до места, хотя и пришлось немного отклониться от маршрута. Но не переживайте. Я снова рядом с Адайрой, и я… – Мирин остановилась, чтобы откашляться.

Кашель был грубым и влажным, и она закашлялась снова, закрывая рот рукой. Фрей вся сжалась. Она заметила, что в последнее время кашель участился. Еще девочка заметила, что Мирин стала ткать медленнее, а значит, ей требовалось больше времени, чтобы закончить тартановую накидку. Теперь к Мирин мало кто обращался, да и они приходили по ночам, будто не хотели, чтобы кто-то видел, как они стучат в их дверь.

– Может, ты мне прочтешь, Фрей? – прошептала Мирин.

Фрей кивнула и взяла письмо. Но она видела, как мать украдкой стерла с пальцев кровь. Мирин побледнела, словно внутри у нее что-то сломалось.

Фрей сделала вид, что ничего не заметила, потому что Мирин не хотела, чтобы она знала. Но от тревоги девочку затрясло, и она запиналась, читая письмо Джека.

«Возвращайся домой, Джек, – хотелось взмолиться Фрей, когда она дочитала до конца. – Пожалуйста, возвращайся».