Хэп Покров дожидался Торина под сенью Приграничного Леса.

– Вижу, ты выбрался с Запада живым и невредимым, – бодро проговорил дух холмов, как только Торин переступил границу кланов.

Торин фыркнул, но он был не расположен шутить. Голова была забита всем тем, что он видел и слышал, а его тревога за Сидру усилилась десятикратно.

– Где Леди Вереск? Можешь меня к ней отвести?

Хэп наморщил лоб, хотя, казалось, привык к немногословности Торина. Он повел лэрда через лес по туманным холмам и остановился в одной из долин.

– Зачем тебе Вереск? – спросил Хэп.

– Я думаю, что она – сестра из загадки, – ответил Торин, опускаясь на колени на траву.

Он стал подготавливать рабочее место, вдохновляясь воспоминаниями о том, как Сидра на его глазах готовила целебные и укрепляющие снадобья. Он попросил о помощи два ближайших к нему камня: одного – послужить ступой, другого – пестиком, а затем разложил свои щедрые дары. Цветы Оренны, яркие, как кровь на траве, и цветы, собранные на скале, белые как снег.

«Разлученных сестер примири и сведи вместе. Лед и пламя. Соль и кровь».

– Ты говорил с ней?

Торин обернулся и увидел у себя за спиной Вереск, которая не отрывала глаз от цветов своей сестры.

– Не дольше мгновения, – сказал Торин. Он замолчал в нерешительности, видя отразившееся на лице Леди Вереск страдание. – Позволь мне попросить несколько цветков из твоего венца… Я думаю, это последнее, что мне нужно, чтобы решить загадку.

Вереск сорвала несколько цветков дрока с венца и подала Торину. А потом исчезла, словно не могла смотреть на его работу.

С Торином остался только Хэп и несколько любопытных ферли, сбившихся в кучку в траве.

– Сколько, сколько же? – приговаривал про себя Торин, складывая цветки на камень.

В загадке ничего не говорилось о количественном соотношении. Торин решил положить по одному цветку, потом вытер руки о себя.

Он считал, что белый цветок – это лед, если вспомнить, каким тот был холодным, когда рос на ветке. Но у Торина все еще не было соли и пламени.

Он побежал на ближайший крофт, случайно оказавшийся крофтом Мирин. Прошел через южную стену и застал Мирин у ткацкого станка.

– Я прошу прощения за это, – сказал лэрд, хотя его голос был недоступен для ее ушей.

Торин взял из кухни деревянную бадью и свечку с каминной полки. Еще он забрал кремень, а потом бросился обратно в долину, где его с простодушным нетерпением и надеждой ждали Хэп и ферли.

Торин положил свечу и кремень на камень – он уже весь дрожал, как в тот раз, когда впервые убил человека. Но теперь его дрожь была вызвана лишь возбуждением, кипевшим в крови, из-за чего дыхание стало прерывистым, а зрение обострилось. Схватив бадью, лэрд помчался к берегу, замечая по пути каждую тень, каждую хранимую землей тайну.

Он опустился на песок, глядя как приливает и отливает волна.

– Можно взять у тебя немного соленой воды? – спросил он у моря.

Океан ответил страшной волной и сбил Торина с ног. Вода прошла сквозь него, и его пробрал озноб. Торин не мог понять Леди Рим Морскую Пену: было это разрешение или отказ, но лэрд был готов на все. Он зачерпнул полную бадью соленой воды и заглянул в нее, чтобы убедиться, что там не прячется никто из морских духов. Вода была чистой, без следа золотистых нитей, плавников или глаз, и Торин понес бадью в долину.

Неподалеку уже сгрудилось несколько камней со старательно нахмуренными лицами, а три ольховых девы в ожидании нервно переплетали длинные, похожие на побеги пальцы.

Торин слышал, как они перешептываются, когда снова опустился на колени. По бороде у него стекал пот, он посмотрел на все, что собрал, и повторил про себя загадку: «Лед и пламя сделай одним целым. Разлученных сестер примири и сведи вместе. Омой солью и напитай кровью – все вместе сложи, и будет уплачен твой долг».

Без сомнения, все на месте.

Торин взял импровизированный пестик и принялся измельчать цветы, лежавшие на камне. Когда подошли другие духи, цветы уже превратились в ароматную кашицу. Торин чувствовал, как духи сверлят его взглядами, и ему хотелось прогнать их прочь. Ему не нужны были зрители, но казалось, что несправедливо отказывать им в этом зрелище.

Он прервал работу, глядя на размазню из толченых лепестков. Что дальше? Соль или пламя? Или может, ему нужно сделать надрез на руке и капнуть сначала крови?

Торин решил начать с огня, добавить воду, а в конце кровь. Он взял кремень, чтобы выжечь искру, и когда зажигал свечу, то услышал, как стоявшие вокруг духи ахнули. Взглянув на них, он увидел, что они отпрянули с искаженными лицами.

– В чем дело? – резко спросил он.

Рядом остался только Хэп, хотя даже духа холмов встревожил огонь.

– Торин, ты уверен?

– «Лед и пламя», – повторил лэрд. – Да, я уверен. Почему ты во мне сомневаешься?

– Я…

Слова, которые хотел сказать Хэп, замерли у него на языке, едва он открыл рот. Дух холмов только покачал головой, отчего с его волос дождем посыпались цветы, и отступил.

Торина так одолевала досада, тревога и усталость, что он даже не задумался, что мог неправильно разгадать загадку. Он поджег цветы и смотрел, как они занялись. Он уже зачерпывал ладонями соленую воду, когда раздался гулкий хлопок, и его сбило с ног ударной волной.

Торин в изумлении поднялся. В тунике, промокшей от пролитой воды и собственного пота, он смотрел, как над камнем поднимается струйка дыма.

– Нет, – прошептал он, в исступлении подползая к нему. – Нет!

Понурив головы и опечалившись, духи стали один за другим расходиться. Исчезли все, кроме Хэпа, который наблюдал, как Торин взял дымящийся камень.

На нем не осталось ничего, кроме подпалины. Торин провел по камню рукой, понимая, что пропало все: цветы, его надежды и уверенность.

* * *

Джек завязывал шнуровку сапог вокруг колен, когда огонь в камине Адайры погас. Взглянув на угли, он увидел, что над ними, клубясь, поднимается дымок. Потухли даже свечи, на которых в сером утреннем свете виднелись только рдеющие фитильки.

Адайра вздохнула, завязывая косу тартановой лентой.

– Что он пытается нам сказать?

Джек опустил ногу на пол. Он не знал, что хочет сообщить Лорд Пепел, а его собственные мысли были забиты делами смертных. Через несколько часов его ждал ужин с отцом. Джек даже не знал, что хочет сказать Найлу и как подготовиться к этой встрече, которая наверняка будет непростой. Потом, еще через несколько часов, начнется поединок между Найлом и Морэем, где Джеку предстояло стать свидетелем либо освобождения своего отца, либо его смерти.

В голове Джека словно уже не хватало места для мыслей о том, зачем его вообще отправили на Запад. Но раз Пепел снова прибег к погашению огня, Джек решил, что у него, наверное, осталось совсем мало времени. Духу огня была нужна помощь, и тут Джеку пришло на ум воспоминание Каи о стычке лорда Пламенного рода с Игэном.

Джек перевел взгляд на стол Адайры. Там его дожидалась беспорядочная стопка с нотами Игэна.

– Кажется, сегодня мне нужно остаться здесь, – сказал Джек. Он встал и посмотрел на Адайру, которая закалывала на плече тартановую накидку. – Мне нужно время, чтобы внимательно разобрать ноты, которые я забрал из домика на озере Иворра.

Адайра не сразу ответила и поджала губы.

– Как хочешь. Я распоряжусь, чтобы обед прислали в комнату, и тебе не придется выходить. Но держи мой меч при себе. – Она протянула убранный в ножны меч.

Джек взял его, но тут же обернул пояс с ножнами вокруг ее талии и крепко застегнул.

– На тебе он смотрится лучше, – сказал бард, восхитившись, как ей идет оружие. Адайра всегда была высокой, стройной и бледной, как луна, даже когда была девочкой. Девочкой, которую он когда-то любил ненавидеть. Блестевший у пояса меч отлично ей подходил. – А я буду только переживать, как ты поедешь по пустоши без меня и без меча.

Адайра смотрела на него из-под полуприкрытых век.

– Я должна тебя вооружить, мой соперник.

– Я взял с собой кинжал, когда отправился на Запад, – ответил он. – Кинжал правды. Он, наверное, все еще у Рэба. Как и арфа.

– Точно. Я проверю.

Она начала пятиться, но Джек притянул жену обратно и наклонился, чтобы прикоснуться губами к ее губам.

– Будь осторожна, Адайра, – прошептал он.

Девушка запустила пальцы ему в волосы и ответила легким дразнящим поцелуем, от которого у него взволновалась кровь. Но Джек заметил, что мыслями она далеко. Он чувствовал это, прикасаясь к ее телу, скованному тем же напряжением, какое владело и им.

Через несколько часов ей предстоял ужин наедине с Морэем. Через несколько часов ей предстояло смотреть, как ее брат либо истечет кровью на песке, либо убьет отца Джека.

Этот день был уже отмечен болью и противоречивыми переживаниями, а на дворе стояло только утро.

– Я скоро вернусь, – сказала Адайра, и ее пальцы выскользнули из его волос. Джек выпустил ее из объятий. – Закрой за мной, бард.

Он кивнул.

– Передай Кае привет.

– Передам, – сказала Адайра, переступая через порог.

Выходя в коридор, девушка не обернулась, но она была не из тех, кто мешкает, глядя назад. Джек смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Он запер дверь и сел за стол.

С чего же начать?

Джек взял разорванную книгу Джоан. Ему было любопытно посмотреть, что содержалось в каждой из частей. Пробежав глазами первую половину, он узнал некоторые из преданий. Когда же пролистал вторую, там повстречались истории о духах, которые ему никто не рассказывал. Рассказы и песни, уходящие корнями на Запад.

А потом, что страннее всего, он нашел записку, спрятанную между страниц.

«Игэн меня пугает. Я больше не доверяю ни его музыке, ни его словам. Когда он играет и поет, в его глазах просвечивает нечто страшное и невыразимое».

Джек замер, глядя на написанные рукой Джоан слова. Вдруг из-за этой записки книгу и разорвали пополам? Вдруг кто-то боялся, что об опасениях Джоан узнают другие?

Утратив равновесие, Джек аккуратно отложил обе половинки книги и стал просматривать сочинение Игэна. Чем дальше он углублялся в балладу, тем ярче разгорались огонь в очаге и свечи, словно внимание Джека оживило Лорда Пепла.

Его занятие прервал вежливый стук в дверь. Подошло время обеда, утренние часы утекли как вода сквозь пальцы. В коридоре стояли две служанки: одна держала в руках поднос с хлебом и супом, другая – бесформенный узелок, в котором скрывалась арфа Джека и клинок правды.

Бард вздохнул, получив назад инструмент и кинжал. Он долго и неспеша рассматривал их, проводя пальцами по рукоятке кинжала и по струнам. И то, и другое оказалось в хорошем состоянии, вопреки его опасениям: он переживал, что Рэб разобьет арфу и сломает кинжал. Что он лишится и того, и другого.

Джек заставил себя немного поесть, прежде чем вернуться к своему занятию.

Он нашел баллады, посвященные каждой из четырех стихий. Песня для Пепла оказалась самой страшной, превратившей ноты и слова в оковы и оскорбления с намерением унизить огонь. Эта песня требовала от Лорда Пепла обломки его короны, мантию его власти, блеск его скипетра. Далее шли баллады для моря, для земли и для ветров. Эти песни были не так жестоки, как те, что посвящались духам огня, но в их основе лежали запреты и ограничения, а слова, как и ноты, были пронизаны желанием контролировать и управлять.

Баллады Игэна были словно клетки. Словно тюрьма.

У Джека перехватило дыхание, когда он понял весь замысел этой композиции, как ее части отталкивались друг от друга. Все четыре баллады вместе отражали иерархию царства духов.

До сих пор Джек думал, что иерархию установил Бэйн Губитель, и только затем, чтобы подчинить себе бессмертных. Закрыть им рты, заставить молчать. Контролировать, что они могут делать и говорить, каким могуществом обладать.

Но она вовсе не была делом рук Бэйна.

Иерархию породила музыка Игэна.

* * *

Торин предпринял вторую попытку.

У него оставалась еще целая горсть цветов Оренны и два белых цветка, а также ветка из венца Леди Вереск. Он растолок на камне очередную порцию лепестков, но теперь сложнее всего было попытаться понять, какое пламя требовалось для разгадки. Если это не огонь, тогда что же?

– Ты, конечно, не можешь дать мне никакой подсказки? – насмешливо поинтересовался он у Хэпа, пока они брели по холмам: Торин – праздно, а Хэп – настороженно, будто опасался, что его единственный смертный помощник провалится в болото, если он не будет за ним присматривать.

– Моим устам разрешено произнести немногое, – прошептал Хэп, будто какая-то огромная сила мешала ему говорить. – Но вдруг тебе поможет, если думать об этом так: в мире смертных все требует равновесия, верно? То же можно сказать и о нашем царстве. Или… может, не равновесия, а дополнений и… противоположностей.

Торин нахмурился. Он понятия не имел, что Хэп пытается ему сказать. И блуждание по холмам тоже не помогло ничего придумать.

Он решил отправиться в Слоун, куда старался не заглядывать из опасения встретить Сидру. Торину казалось, что если он ее увидит, то сойдет с ума. Вдруг он окажется не в силах уйти от нее, не в силах здраво рассуждать и решить загадку. Однако ему снова были нужны познания Сидры, чтобы как-то продвинуться.

– Если бы моя жена не заразилась, вы бы выбрали ее? – спросил Торин Хэпа, который по-прежнему шел рядом, когда они углубились в лабиринт городских улиц.

Хэп закусил губу, а потом ответил:

– Да.

– Я так и знал, – фыркнул Торин.

– Ее вера в нас глубока. Сидра дает нам силу, а мы даем силу ей.

– И не забудь про порчу. Ее тоже дали ей вы.

Хэп замер. Торин прошел еще несколько шагов, прежде чем его обдало жгучей волной стыда. Он остановился и обернулся на духа, который вдруг принял такой вид, будто вот-вот рассыпется по холмам.

– Ветер, – проговорил Хэп, и травы в его волосах пожухли. – Это был ветер. Он подкатил к ней яблоко. Он подбросил его ей под ноги, и я… я ничего не мог поделать.

Торин открыл было рот, но Хэп исчез, обратившись в мох, проросший между булыжниками мостовой.

Торин продолжал путь к замку в одиночестве и печали.

Подойдя к покоям Сидры, он остановился в нерешительности. Лэрд жаждал увидеть жену, но знал, что эта жажда медленно губит его с каждым вздохом. К тому же он не мог смотреть, как порча расползается по ее коже.

Отважившись наконец пройти сквозь дверь, Торин с облегчением обнаружил, что комната пуста. Он подошел к столу, где лежали тетради с ее лекарскими записями.

Тетрадь позволила ему коснуться своих страниц не с первой попытки, но вскоре Торин листал ее, просматривая записи Сидры и ее бабушки, которая писала до нее.

Если три элемента загадки были растениями, значит, должно быть и четвертое? Четное число, напоминающее о четырех точках на компасе? Четырех направлениях ветра? Четырех стихиях духов? Решив, что источником крови, соли и пламени из загадки может оказаться еще один цветок, Торин пробегал глазами страницы.

«Равновесие, дополнения, противоположности».

Он размышлял над непонятными словами Хэпа, но все же не мог понять их смысла.

Вздохнув, Торин поставил одну тетрадь на полку и снял другую. В ней оказались недавние записи, все они были сделаны аккуратным почерком Сидры, и глаза у него затуманились, но тут его внимание привлекла одна запись.

«Лечение раны, нанесенной Торину заговоренным на молчание оружием», – написала Сидра. Далее один за другим следовали рецепты, которые не помогли его исцелить – пока Сидра не попробовала добавить огненный молочай.

У Торина перехватило дыхание. Он захлопнул тетрадь, рассеянно поглаживая шрам на руке. Вспомнил! Колдовская рана, лишившая его голоса, была такой холодной. Теперь он вспомнил, каким жгучим был молочай, который медленно, но верно помог ему поправиться.

Торин бросился из замка по людным улицам. Вернулся к холмам и стал звать духа:

– Хэп! Хэп!

Дух не отвечал. Торин поник, остро ощущая свое одиночество. Но внутри у него все гудело, и он принялся прочесывать вересковые пустоши в поисках огненного молочая. В тетради Сидра все описала: она нашла это растение в перемещающемся ущелье, в расщелине между скал.

Поиски были бесплодны. Наконец появилась Леди Вереск, наблюдавшая, как он ползал на четвереньках.

– Что ты ищешь, смертный лэрд? – спросила она, но ее голос стал холодным, как иней на траве.

Торин сел и взглянул на нее.

– Я прошу прощения за свои неосторожные слова. Я не виню духов земли за то, что случилось, за то, что Сидра заболела. Я сказал это Хэпу в сердцах.

Леди Вереск вздохнула.

– Что ты ищешь? – повторила она.

– Огненный молочай, – ответил Торин. – Он растет в одном из тех ущелий, что перемещаются. Ты можешь указать мне путь туда?

Вереск долго и пронзительно на него смотрела. Торин подумал, что она ничего не ответит, но потом фея развернулась и пошла к южному холму, оставляя за собой след из луговых цветов. Торин пошел за ней. Они спустились в покрытую туманом долину. Вереск остановилась у входа в ущелье, прорезавшее долину, как рана.

Торин ни за что бы не нашел его сам.

Он поблагодарил Леди Вереск, но она ничего не ответила, а лишь смотрела, как лэрд направился вглубь. С обеих сторон от него возвышались каменные стены, покрытые капельками осевшего тумана. Здесь слышалось эхо его дыхания, и мужчина поежился, глядя на скалы вокруг. Ярко-красные цветки огненного молочая просвечивали сквозь туман, привлекая его взгляд к расщелине.

Торин тут же начал взбираться по скале. Он был погружен в мысли о доме, когда коснулся стебля. Боль ослепила его яркой и резкой вспышкой, прострелив руку до самого плеча. Он отдернул пальцы и уставился на ярко-красное пятно на ладони, где уже начали появляться волдыри.

Вот что Сидра пережила ради него. Вот что за боль она вынесла, чтобы излечить его, и у Торина дрожали руки, когда он попытался снова, сжав зубы, чтобы перетерпеть мучительное жжение. Он сорвал ветку молочая, и ему казалось, будто ладони охвачены пламенем. Другой рукой он тут же сорвал еще одну. Боль была такой невыносимой, что Торину с трудом удалось спуститься.

Кое-как он справился и спрыгнул.

Теперь у него было пламя из загадки.

* * *

Он вернулся к своему рабочему месту, где его ждал прежний опаленный камень со свежей порцией толченых лепестков. Торин опустился на колени, бросив огненный молочай в траву. Он решил добавить в смесь только один цветок, сохранив второй на случай очередной неудачи.

Рядом стояла Леди Вереск, оставшись единственным свидетелем. Торин недоумевал, куда подевался Хэп – может, дух холмов наблюдал за ним снизу? – но некогда было переживать о его отсутствии. Нужно было сосредоточиться на деле. Нужно было растолочь молочай руками, покрытыми волдырями, и мужчина медлил в ожидании боли.

Сморщившись, Торин взял импровизированный пестик и принялся как можно лучше размалывать молочай. Волдыри на ладони грозились вот-вот лопнуть. Это было сплошное мучение, и Торин перекрикивал боль сквозь гущу тумана.

«Кровь и соль, кровь и соль», – повторял он про себя, выжидая, пока руки отдохнут, прежде чем опустить их в морскую воду. Волдыри защипало еще сильнее, и он поспешил вылить зачерпнутую воду на кашицу из лепестков.

Под ногами у него зарокотало. Опаленный камень будто застонал и раскололся надвое, и Торина снова отбросило назад. Он лежал в зарослях папоротника, смаргивая пыль с ресниц и глядя на звезды, солнце и луну.

Ладони горели, и он рассмеялся, не веря в происходящее. Даже не глядя на камень, он уже знал, что все его старания пошли насмарку.

Он снова потерпел неудачу.