«Милая Адайра!

Ты удивишься, получив это письмо. Удивишься, что я пишу тебе так скоро, особенно помня, как я отвечал на твои письма раньше. Мне стыдно, как долго я, бывало, тянул с ответом, и в этом виноваты мои гордость и упрямство.

Однако я надеюсь понести наказание, какое только пожелаешь.

Кстати, можешь рассчитывать, что я еще раз напишу тебе сег завтра. Возможно, мое письмо задержится на несколько дней – в последнее время вороны так медленно летают, – но когда оно дойдет… когда окажется у тебя в руках… тогда, надеюсь, ты повернешься на Восток и представишь, как я иду по холмам и по долам, думая о тебе.

А случись еще раз долгий перерыв между моими письмами… будь уверена, что на то есть важные причины.

Твой давний соперник».

Адайра дважды перечитала письмо Джека, ломая голову. Сначала его странная шутливость заставила ее улыбнуться, но потом ее стали одолевать неотвязные подозрения.

Он понял, что их письма просматривают. Так что же бард пытается ей донести? За странным выбором слов, умышленными кляксами, зачеркнутыми словами должен скрываться какой-то другой смысл. Джек был из тех, кто перед отправкой четыре раза перепишет письмо, чтобы и вид, и тон были безупречными.

Адайра отнесла письмо на стол и села, отодвинув недоеденный ужин и заметки из новой библиотеки. Она склонилась над мятым пергаментом и принялась изучать его при свете свечи, выбирая отдельные написанные им слова и вертя их так и этак.

«Сег завтра» заинтриговало ее больше всего. Когда он это писал, что-то должно было произойти на следующий день, который был, наверное, вчера, а может, даже позавчера. Адайра не знала, как долго Дэвид держал ее письма у себя. Ей уже несколько раз приходило на ум, что возможно, ее отец не сразу их отдает.

Эта мысль встревожила ее, ведь то, что Джек пытался ей сообщить, было срочным.

«Возможно, мое письмо задержится на несколько дней».

Речь явно шла о другом письме, но что, если он имел в виду что-то другое?

Стук в дверь напугал Адайру, прервав ее размышления. Она уже научилась различать, кто как стучит, и знала, что это была Иннес. Девушка поморщилась, подходя к двери. Адайра избегала мать со дня поединка и с того же дня она начала украдкой выходить из замка. Но понимая, что дольше откладывать нельзя, она открыла дверь.

Некоторое время Иннес молчала, холодно глядя на дочь без всякого выражения. Ее серебристые волосы были заплетены в косы, на ней была синяя туника, простроченная толстой золотой нитью. Наручи она не надевала, и обвивавшие ее руки татуировки были на виду. Переплетающийся орнамент, рассказывающий историю ее шрамов.

– Может быть, войдешь? – тихо предложила Адайра.

– Нет, сегодня вечером мне кое-куда нужно, – ответила Иннес. – Но я давно тебя не видела и хотела убедиться, что у тебя все хорошо и что тебе ничего не надо.

– Вот как! – Адайре не удалось скрыть удивления. – У меня все хорошо, и пока ничего не нужно. Но спасибо, что спросила.

Иннес кивнула, но не торопилась уходить. Она хотела еще что-то сказать, и Адайра внутренне собралась.

– В следующий раз, когда будешь уходить из Кирстрона, – наконец сказала Иннес, – будь добра, сообщи куда.

Адайра прикусила щеку изнутри. Как глупо было думать, что раз она беспрепятственно уходила и приходила, то Иннес ничего не знала. У матери, похоже, были глаза повсюду.

– И бери лошадь из конюшни, – угрюмо добавила Иннес. – Я велела главному конюшему подобрать тебе подходящую. В следующий раз просто попроси коня, а не выскальзывай пешком.

– Так и сделаю, – ответила Адайра. – Спасибо, Иннес.

– Когда я представляла тебя танам как свою дочь, я сделала публичное объявление. Если кто-то попытается обидеть тебя, он обидит и меня, и в ответ я буду вольна поступить, как пожелаю. – Иннес замолчала, но лицо у нее смягчилось, будто маска, которую она надела, дала трещину. – Именно потому, что я публично объявила тебя своей, некоторые в клане отныне будут рассматривать тебя как мишень, как угрозу, как средство нанести удар мне. Так что у меня к тебе всего три просьбы: сообщать мне, когда уходишь из замка, носить с собой меч и ездить верхом. Договорились?

– Да, – сказала Адайра.

– Хорошо. Вот тебе еще доза яда. Увидимся завтра.

Не успев собраться с мыслями, Адайра взяла пузырек эфина, глядя, как мать уходит по коридору прочь. Она сунула яд в карман и закрыла дверь, дивясь, какую ей теперь дали свободу. Девушка вошла в спальню и остановилась у очага, задумавшись о Кае и о доме барда на озере. Завтра ей снова нужно навестить бессмертную, а верхом это будет гораздо проще.

Она поежилась, удивляясь, как холодно в комнате. Огонь по-прежнему потрескивал в очаге, но не давал тепла. Потянуло зимой, и Адайра взяла зачарованный тартановый плед, укуталась в него, чтобы согреться, и вернулась к столу.

Она еще раз прочитала заляпанные кляксами слова, написанные Джеком. Через пару минут ее осенила такая безумная догадка, что перехватило дыхание.

Джек не посылал другого письма.

Он сам идет на Запад.

* * *

Стражники проводили его в обшарпанное помещение и велели ждать. На железных крюках висели потрепанные доспехи, вдоль стены поблескивали мечи. Джек успел только мельком разглядеть все это, прежде чем увидел Рэба Пирса, который стоял посреди зала. Бреккан был румян и весел, его светлые волосы – расчесаны, намаслены и украшены сверкающими синими самоцветами.

– Давай-ка принарядим тебя к поединку, – любезнейшим тоном предложил Рэб, направляясь к вешалке. – Однако ты щупленький. Пожалуй, придется уместить тебя в детские доспехи.

Джек молча снес это оскорбление, следя за каждым движением Рэба. Руки у Джека были по-прежнему скованы за спиной, а позади стояли четверо стражников. Однако в этот момент в зале словно остались только Джек с Рэбом – бард и избалованный отпрыск тана. Они дышали одним воздухом, занимали одно помещение.

– Ага, вот! – объявил Рэб, держа в руках забрызганный кровью нагрудник с глубокой бороздой, рассекавшей его спереди. – По-моему, этот будет как раз впору.

– Почему ты меня так боишься? – спросил Джек.

Рэб замер, не сумев скрыть удивления. Но потом фыркнул, бросив на Джека апатичный взгляд.

– Я тебя не боюсь, полоумный воришка. Трудно представить, чтобы ты мог меня напугать.

– Тогда зачем ты соврал? – совершенно спокойно заговорил Джек, хотя сердце подводило его, с каждой минутой стуча все сильнее по мере того, как приближалось время выхода на арену. – Зачем так непочтительно обошелся со мной? Зачем незаслуженно заковал в цепи и бросил в темницу? Зачем заставляешь всех поверить, будто я безумен, когда я и есть тот, кем себя назвал?

Рэб подошел к Джеку вплотную. Взглянул ему за спину и кивнул стражнику, чтобы тот расковал его.

– Подними руки, – велел Рэб.

Джек слышал снисходительность в его тоне, от которой хотелось разорвать Пирса в клочья. Но у него не было выбора – пришлось сделать, как сказал Рэб, и позволить тому надеть на Джека нагрудник. Доспехи легли на его плечи, стеснив грудь, словно нежеланные объятия. Пока Рэб затягивал кожаные ремешки по бокам, Джек разглядывал его. Жидкую светлую щетину, проросшую на подбородке. Татуировку вайдой, обхватившую его шею, как ожерелье. Лопнувшие сосуды на носу.

– Кажется, последний, кто носил эти доспехи, в них и помер, – со вздохом сказал Рэб, выпрямляясь, чтобы оглядеть Джека. Стражники снова послушно связали Джеку руки за спиной. – Надеюсь, тебе повезет больше, Джон Бреккан.

– А я должен поблагодарить тебя, Рэб Пирс, – ответил Джек. – Ты думаешь, что провернул какую-то серьезную хитрость. Ты сейчас, наверное, гордишься собой, но знай: умереть мне суждено не сегодня. Тут действуют силы, которые ты своим умишком даже представить не можешь. И я бы даже сказал, что мне всегда было уготовано здесь оказаться. Ты стал лишь пешкой в руках духов и помог мне сюда добраться.

Рэб слушал, и на его скулах ходили желваки. Он прищурился, но смог выдавить из себя похожую на оскал улыбку.

– Закончил, полоумный?

Джек ответил ему с не менее злобной улыбкой:

– Нет. Когда я буду сегодня лежать рядом со своей женой, когда она узнает, что ты натворил, чтобы мы с ней воссоединились, я уверен, она захочет лично тебя отблагодарить.

– О да! – сказал Рэб, подойдя к Джеку так близко, что тот почувствовал, как от него разит чесноком. – Кора.

В груди у Джека все связалось в холодный узел, когда он услышал, как Рэб произносит западное имя Адайры. Как он его тянет. Джеку захотелось набить Пирсу полный рот земли. Рассечь его язык надвое. Выбить все зубы и заставить их проглотить.

– Может, духи смилостивятся и позволят тебе безболезненно истечь кровью сегодня, – вполголоса проговорил Рэб. – Может, ты обретешь вечный покой, зная, что ее постель согрею я. Что мое имя будет слетать с ее губ в темноте. Потому что она не узнает, что ты был здесь.

Джек ощерился, вконец потеряв всякое самообладание. Оскалившись, он бросился на Рэба, но тут стражник грубо завязал ему рот полоской клетчатой шерсти, на вкус отдававшей дымом и солью.

– Надень на него лунный шлем, – только и сказал Пирс. – Дважды проверь, чтобы он был застегнут. Его лица ни в коем случае не должно быть видно сегодня, понял?

Джек впился зубами в кляп. В душе у него, словно пламя, бушевала злость. Он не обратил внимания на слова Рэба, пока ему на голову не натянули не единожды пробитый шлем. Джек почувствовал, как под подбородком затянулась металлическая застежка, а потом раздался громкий щелчок. Он оказался в ловушке, запертый внутри тяжелого шлема с двумя прорезями для глаз. Дыхание у него участилось, он вгрызался в кляп, но тот был туго завязан.

Сквозь прорези Джек увидел, как Рэб скрестил руки на груди и ухмыльнулся.

– Трус! – сказал было Джек, но сквозь шерсть слов было не разобрать. Он напряг голос и закричал, как можно четче. – Трус!

Рэб услышал его и вздрогнул, но время Джека в темнице истекло. Стражники поволокли его дальше, к двери, ведущей на лестницу. Они поднимались в холодной темноте. Их шаги эхом отражались от стен. У Джека было слишком много времени для раздумий. Страх успел вызреть и завладеть всем его существом. Он успел приготовиться к худшему, как бы уверенно ни разговаривал с Рэбом.

Поднимаясь по лестнице, приближаясь к месту назначения, Джек ощущал, как воздух менялся, как отступала промозглость подземелья.

«Сосредоточься! – лихорадочно кричал ему внутренний голос. – Времени почти не осталось. Придумай новый план!»

С кляпом во рту и со шлемом, скрывавшим лицо, первоначальный план Джека объявить на арене, кто он такой, был обречен на провал. Но вместо того, чтобы искать другое решение, бард неизменно представлял Рэба в постели с Адайрой, и кровь у него вновь закипала. Пирс брякнул это, только чтобы уязвить Джека, но танский отпрыск, видимо, забыл, как яростно борются уязвленные.

Когда Джек поднялся на самый верх, ему, наконец, удалось обуздать свою злость. Он расправил плечи, шагая под конвоем стражников по длинному коридору к толстым деревянным воротам. Но даже в гневе невозможно было забыть о страхе перед ареной, предназначенной для кровопролития.

Джек запнулся на песке и закрыл глаза от яркого света факелов. Он слышал собственное дыхание – громкие прерывистые вдохи и выдохи, заполнявшие шлем и нагревавшие металл у его лица. Сердце дрогнуло, тая, как воск. Он поднял взгляд на толпу, ища Адайру. Синих тартановых пледов было такое множество, что они сливались в одно мутное пятно. Но Джек заметил балкон и остановил на нем взгляд. Стук сердца отдавался у него в ушах, пока он напрягал глаза, пытаясь разглядеть… Да, на балконе, откуда было видно всю арену, сидела женщина со светлыми волосами лунного оттенка и резкими чертами лица.

Джек едва не бросился бежать к ней, когда понял, что это Иннес.

Лэрд сидела в одиночестве, глядя на арену с безучастным выражением лица. Глядя, как он идет по песку.

Стражники остановили его, и последняя надежда в душе у Джека угасла. У него не было никакого плана. У него не было никакого выхода. Ему расковали руки, но он совершенно оцепенел. Ему казалось, будто его засыпало снегом и холод сковал все тело, пожирая заживо, косточку за косточкой.

Ему в руки вложили меч. Джек чуть не выронил оружие. Пришлось заставить себя сомкнуть пальцы вокруг истертой рукояти. Раздавался чей-то раскатистый голос, одобрительные крики и улюлюканье толпы. Все это превратилось в неразборчивый гул, когда Джек увидел, как по песку движется чья-то тень, а потом кто-то встал рядом с ним. Повернув голову, в трех шагах от себя он увидел своего отца.

Найл Бреккан был высоким, каким Джек его всегда и представлял. Худощавым, как сам Джек. Его кожа была бледной, покрытой татуировками и грязной после многих недель в подземелье. На нем была жалкая туника, сапоги из мягкой кожи и кожаный нагрудник с пятнами застарелой крови. Лицо и волосы скрывал шлем, а в правой руке он держал меч.

Джек не мог оторвать взгляд от этого незнакомца, который был его отцом.

Найл стоял, не шевелясь, терпеливо дожидаясь начала поединка. Он не замечал пристального взгляда Джека, а если и видел, то не обращал внимания. Он, кажется, даже не дышал, словно был уже мертв.

Толпа вновь взревела. Джек почувствовал, как этот звук отдается дрожью у него по телу, и прищурился, потому что пот начал щипать ему глаза.

Вдруг Найл резко развернулся к нему. Он занес меч и сделал шаг вперед, готовясь нанести удар. Поединок начался, и Джек отступил, пытаясь удержать безопасную дистанцию.

– Я твой сын! – кричал он Найлу, но его голос заглушал кляп и рев зрителей. – Я твой сын! – попробовал он еще раз.

Джек уронил меч и коснулся своей груди. Он показал на Найла, а потом постучал кулаком в области сердца.

Найл покачал головой и шагнул еще ближе.

– Подними меч и бейся! Не заставляй меня гоняться за тобой, как за последним трусом.

Эти слова вонзились Джеку в самое сердце, словно шипы. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы поднять меч. Он стоял перед своим отцом в ожидании чуда.

– Подними меч! – повторил Найл. Его голос из-под шлема был похож на низкий тревожный раскат грома.

Джек поднял руки. Он не собирался биться. Если начать, Найл лишь еще быстрее убьет его.

Отец свирепо взмахнул мечом. Стальной клинок блеснул в свете факелов, в свете сверкавших в небе звезд и царапнул по нагруднику Джека. Тот неловко попятился, вызвав смех и веселье зрителей.

Найл продолжал наступать, снова занося меч. Джек, увернувшись, был вынужден перебежать на другую сторону арены.

– Мирин! – закричал он, когда Найл погнался за ним. Он выставил имя матери как щит, чтобы оно достигло его слуха. – Мирин!

Найл не слушал. Он попытался еще раз попасть по Джеку, и тому пришлось уворачиваться и опять убегать. Он думал в такт дыханию.

Мирин.

Фрей.

Мирин.

Фрей.

Мирин.

Фрей.

Если Джеку суждено умереть так, он надеялся, что мать с сестрой не узнают об этом.

Он слышал, что Найл его нагоняет, и не останавливался. Он будет бежать и бежать по кругу, пока не откажут ноги. Джек не желал брать в руки меч, который остался лежать, блестя на песке.

Они пробежали еще пять кругов. Зрители уже вовсю свистели, но вот Найлу удалось зацепить Джека за рукав. Он дернул с такой силой, что сбил Джека с ног. Бард растянулся на земле. От удара перехватило дыхание. Грудь стеснило, и он понял, что Найл прижал его сапогом, не давая подняться.

Джеку не хватало ни дыхания, ни голоса, чтобы сделать последнюю попытку обратиться к отцу. Он дрожал от страха, и от этого страха во рту стоял неприятный привкус. Но имена любимых, имена, придававшие ему сил до сих пор, снова прозвенели у него в душе, успокаивая сердце.

Мирин.

Фрей.

Адайра.

Найл снял шлем и отбросил его в сторону, открыв лицо. Его волосы были рыжими, как медь. Глаза – голубыми, как середина лета.

Фрей. Он был так похож на Фрей!

Найл занес меч, нацелившись перерезать Джеку горло. Быстрая, аккуратная смерть.

И Джек не хотел смотреть. Не хотел видеть лед в глазах Найла, глубокие морщины, прорезавшие лоб. Злость, жестокость, боль.

Джек выдохнул. Сердце бешено колотилось у него в груди. Он закрыл глаза.

* * *

«Милый Джек!»

Адайра остановилась, глядя на его имя на пергаменте, укрощенное ее пером. Она прокручивала в голове одно и то же, пытаясь убедить себя, что преувеличила прочитанное между строк. Что Джек не поступил бы так безрассудно и не пустился бы через границу кланов ни с того ни с сего, не предупредив ее как подобает.

Но если он идет к ней, ее письмо будет напрасным. Оно не застанет Джека на Востоке.

Адайра отбросила лист и взяла чистый, на этот раз написав на нем: «Дорогой Торин».

Однако слова путались у нее в голове. Она глядела на выведенное имя. Как ей написать кузену, чтобы он прочел между строк? Как объяснить, что нужно подтвердить местонахождение Джека, не насторожив Дэвида? А может, Адайре нужно перестать беспокоиться. Если Джек здесь, ее родители вскоре узнают об этом. На самом деле, нужно сообщить Иннес и выяснить, сможет ли мать…

В комнате погас свет. Огонь, плясавший в камине и горевший на фитилях свечей, на миг вспыхнул и потух с печальным вздохом. Адайра оказалась в полной темноте и застыла на месте, широко раскрыв глаза от изумления. Она отложила перо и встала, завязав тартановый плед на плече для защиты. Она пошарила в поисках меча, прислоненного к стене, и пристегнула его к поясу, а потом направилась к двери.

В коридоре факелы еще горели, но Адайра заметила, что один уже оплывал, будто собирался вот-вот угаснуть. Нахмурившись, она подошла поближе, не в силах отделаться от пробиравшего ее озноба.

Что-то было не так.

Дальше по коридору лихорадочно замерцал другой факел, привлекая ее взгляд. Адайра пошла к нему. Когда то же произошло с еще одним светильником, она поняла, что огонь хочет куда-то ее отвести.

Она пошла от одного мерцающего факела к другому, не повстречав в извилистых коридорах ни единой души. Да и весь замок казался необычайно безлюдным, и сердце у нее тревожно екнуло. Услышав отдаленный рев, Адайра остановилась как вкопанная.

– Что там происходит? – прошептала она, схватившись за рукоятку меча на поясе.

Но она уже слышала такой звук прежде. Это была арена. Поединок. Девушка ахнула, догадавшись, куда направлял ее огонь.

Адайра бросилась бежать.

Она неслась по коридорам, которые уже успела запомнить, минуя холодные темные углы и освещенные факелами проходы. Волосы упали ей на лицо, когда она завернула за угол, мчась все быстрее и быстрее, пока не показалось, будто тело воспламенится. Она чуть не поскользнулась, когда пыталась взбежать по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Когда показались двери на балкон арены, Адайра уже так запыхалась, что у нее закололо в груди. Она могла думать лишь о том, как бы не было слишком поздно. Этой ночью ее свекра убьют в поединке, и она не успеет его спасти.

Адайра распахнула двери. Створы громко стукнули о стены, испугав сидевшую в кресле Иннес.

– Кора?

Адайра не обратила на нее внимания. С бешено колотившимся сердцем она бросилась к балюстраде, глядя только на арену, где шел поединок.

Он был жив. Клятвопреступник был жив, и Адайра чуть не осела на колени от обрушившегося на нее облегчения. Она ухватилась ледяными руками за каменное ограждение, чтобы удержаться на ногах, наблюдая, как ее свекор свалил противника с ног и прижал к земле. Он занес меч, готовый вонзить его в горло поверженному узнику. И Адайра могла думать только о том, что с нее хватит. Она уже видела, как отец Джека убил человека. Она была не в силах молча смотреть, как он еще больше обагряет руки кровью.

– Отойди, Клятвопреступник! – обратилась она к нему. – Опусти меч.

На арене воцарилась тишина. Адайра чувствовала, как в нее впились сотни взглядов, но не отводила взгляда от Клятвопреступника. Он услышал ее и выполнил приказ. Медленно отступил, освободив поверженного противника.

Ее свекор повернулся к ней, опустив меч, но глаза Адайры были прикованы к тому, кто лежал на песке. К высокому и худощавому узнику, который поднялся и, глядя на нее из-под помятого шлема, вдруг уверенно зашагал в ее сторону.

Девушка смотрела, как он приближается к балкону. Тут сердце у нее замерло, будто угодив в капкан, прежде чем кровь снова побежала по жилам, горячая и быстрая. Словно Адайра все это время спала и только сейчас открыла глаза и проснулась.

Она видела, как узник преклонил перед ней колено. Видела, как приложил руку к груди, к сердцу. Рука была бледной и изящной. Адайра резко втянула воздух.

Его руки, манеру держаться, телосложение она узнала бы где угодно. Она столько раз наблюдала за ним, когда он играл на арфе. Когда он столько часов шел бок о бок с ней. Когда они лежали в темноте, тесно прижавшись друг к другу.

Джек.

Адайра недоумевала, почему он ничего не говорит, почему не хочет снять шлем.

– Леди Кора! – Звонкий голос прорезал напряженную тишину. – Позволь спросить, почему ты прервала поединок?

Она медленно перевела взгляд с Джека на Годфри, смотрителя темницы, надзиравшего за схватками. Он шел с другого конца арены, раскинув руки с озадаченной улыбкой, исказившей лицо. Годфри старался говорить любезно, но Адайра слышала, что он раздражен ее вмешательством.

О, ей не терпелось поговорить с Джеком. Она впилась пальцами в балюстраду, царапая камни ногтями. Но сначала Адайра оглянулась, ожидая возражений. Иннес стояла у нее за спиной, наблюдая за разыгравшейся сценой непроницаемым взглядом, изумленно вскинув брови, словно она не меньше остальных Брекканов была изумлена, что Адайра прервала бой.

Мать еле заметно ей кивнула, будто веля продолжать.

– Годфри, – бодро приветствовала его Адайра. – Как зовут человека, который сражается с Клятвопреступником?

Смотритель темницы остановился возле Джека.

– Это Джон Бреккан.

– И какое преступление он совершил?

– Он вор.

– Что он украл?

Годфри замялся, а потом ухмыльнулся. Он посмотрел Адайре за спину, и она поняла, что тюремщик глядит на Иннес.

– Не смотри на мою мать, – сказала Адайра. – Смотри на меня. К тебе обращаюсь я.

Годфри захлопал глазами, смутившись от ее слов. Он оставил свои ужимки и взглянул на нее.

– Этот вор украл арфу, леди Кора. Серьезный проступок на Западе.

– Проступок, который, без всяких сомнений, невозможно доказать. А кто привел его в темницу?

– Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос, миледи, а теперь, когда ты…

– Почему он не снял шлем? – спросила она.

Годфри посмотрел на Джека.

– Шлем застегнут у него под подбородком.

– Застегнут? Вы что, его в нем заперли?

– Да.

– Расстегните! Немедленно. Я хочу видеть его лицо.

Годфри вздохнул, что ему причиняют такие неудобства, но сделал, как было велено. Он взял связку ключей, висевшую на поясе, и расстегнул шлем.

Когда Джек обхватил шлем, Адайра затаила дыхание. Бард стянул его, и волосы упали ему на лицо. Он вытащил изо рта кляп и отбросил в сторону.

Адайра не могла на него наглядеться. На темные, как океан, глаза, на насмешливый изгиб губ, на алчущее выражение лица, когда он поднял на нее взгляд, по-прежнему стоя на одном колене. Джек оказался совсем рядом, и арена, Брекканы, звезды, луна, ночь – все отошло на второй план. Грудь девушки заходила ходуном, и кровь в венах загудела.

С губ сорвался слабый возглас, звук, чуть не лишивший ее самообладания. Адайра подавила его, велев себе держать себя в руках. Она даст волю чувствам позже, за закрытыми дверями.

Девушка развязала узел накидки на плече. Ей до боли хотелось самой набросить ее на Джека, но если спрыгнуть с балкона на песок, переломаешь ноги. Можно было бы по внутреннему коридору пройти до ворот на арену, но она не решалась выпускать Джека из виду, пока не заявит свои права на него.

– Годфри! – обратилась она к смотрителю темницы. – Возьми мою накидку и набрось ее на плечи моему мужу.

– Мужу, леди Кора?

– Да. Подойди.

Годфри побледнел, как смерть, будто из него выкачали всю кровь. До него наконец дошло, кто чуть не погиб на арене в его присутствии, и он робко протянул руку и поймал накидку, брошенную ему Адайрой.

Девушка смотрела, как смотритель расправил сине-фиолетовую тартановую накидку и набросил ее на плечи Джека. Адайра приложила руку к груди, где оглушительно колотилось сердце, и произнесла над ним древние слова:

– Я объявляю, что ты – мой, Джек Тамерлейн. Отныне ты живешь под моим кровом, пьешь из моего кубка и при мне обретешь покой. Кто поднимет на тебя меч, поднимет его на меня. Такой вызов не останется без ответа. Ты – мой, и я буду защищать тебя, пока остров не заберет твое тело или ты сам не пожелаешь иного. Встань и воспрянь духом.

Джек поднялся на ноги.

По рядам зрителей прокатился ропот. Брекканы приросли к месту, остолбенев от совершившегося ритуала, поэтому когда кто-то стал пробираться сквозь толпу, Адайра отвела от Джека взгляд. Она увидела, что Рэб Пирс поспешил уйти с трибун.

В тот же миг Адайра обо всем догадалась. Она догадалась, кто обнаружил Джека, когда тот был в пути. Кто незаслуженно бросил его в темницу. Кто заткнул ему рот кляпом, застегнул на нем шлем и бросил на арену сражаться с собственным отцом.

Адайра продолжала смотреть на Рэба с лицом, холодным, словно камень, хотя в голове у нее рассыпались сотни разных мыслей. Должно быть, он почувствовал ее взгляд, ощутил, как в него впивается ее гнев. Пирс рискнул оглянуться, и их взгляды встретились. Он споткнулся, еле удержался на ногах и бросился прочь.

– Иннес, – сказала Адайра, плавно отступая от балюстрады. Она не отводила глаз с Рэба, следя, в какую дверь он проскользнет, каким путем побежит к конюшне. – Не могла бы ты лично проследить, чтобы Джека благополучно проводили в мои покои? Чтобы ему приготовили теплую ванну и принесли вкусный ужин?

Иннес взяла ее за руку.

– Куда ты собралась?

Адайра перевела взгляд на Иннес.

– Никто не смеет причинять вред тем, кого я люблю. Никто, – прошептала она. Ее голос был спокойным, но зубы опасно блеснули в свете факелов.

Адайра не знала, услышала ли мать намек в ее словах. Была ли Иннес осведомлена о том, что Джек на арене. Но подозрения Адайры крепли, отращивая шипы и разрывая хрупкую связь, которую она с таким трудом установила с матерью.

Иннес раздула ноздри. Да, она услышала безмолвную угрозу, но они обсудят это позже.

– Я прослежу, чтобы твоя просьба была исполнена, Кора. Но не убивай Рэба, если не хочешь войны.

– Я не собираюсь его убивать.

Иннес ничего не сказала, но посмотрела Адайре в глаза. Должно быть, она увидела, что хотела. Увидела пыл в крови дочери, по-видимому унаследованный от матери. Пыл, спавший в ней, пока она жила на Востоке.

Иннес отпустила ее руку.

Адайра знала, что Джек смотрит на нее. Но у нее не было времени, чтобы его успокоить. Рэб скрылся с трибун, и Адайра вышла с балкона, снова с громким стуком распахнув двери. Девушка помчалась по коридорам замка в погоне за наследником тана.