Сидра села на стул перед камерой Морэя Бреккана. В подземелье было холодно и темно. С потолка капала вода, и чем только ни пахло – мокрыми камнями, горящим дегтем, затхлыми соломенными матрасами и нечистотами.

Ее чуть не вырвало, но усилием воли она сдержалась.

Морэй сидел на краю койки, пристально глядя на жену лэрда сквозь железную решетку. Сначала его приковали к стене. В конце концов Торин приказал, чтобы Морэю освободили руки и ноги, но он по-прежнему оставался в крошечной камере. Еще некоторое время спустя Торин согласился, что Морэй может просить книги в библиотеке и получить приличное одеяло, чтобы греться, и накидку без всяких чар, чтобы кутаться. Накидка, разумеется, была красно-зеленой, любимой расцветки Тамерлейнов. Несколько дней в ледяном чреве замка – и Морэй все-таки сдался и начал ее носить.

– Есть вести от Коры? – хрипло спросил Морэй.

Сидра продолжила молча смотреть на него. Ей никогда не забыть, как он пнул ее ногой в грудь, опрокинув в вересковые заросли. Как он похитил ее дочь, причинив Сидре ужасные муки.

– Есть вести от моей сестры? – настаивал Морэй.

– У Адайры все хорошо, – отрывисто сказала Сидра. – О чем ты хотел поговорить со мной?

– Могу я ей написать?

– Нет.

– А если я надиктую, ты запишешь за мной?

– Нет.

Глаза у Морэя потемнели, словно на озеро опустилась ночь. Но Сидра стойко выдержала его взгляд.

– Где лэрд? – наконец спросил он, и голос его звучал надменно. – Я уже давно не видел твоего мужа. Как он здравствует?

– Я передам, что ты спрашивал о нем, – ответила Сидра, собираясь встать.

Морэй заволновался и вскочил на ноги, протягивая к ней перепачканную руку.

– Постой, миледи! Я хотел кое о чем попросить.

Сидра осталась на месте, но только потому, что ногу ломило от боли.

– Если тебе нужны книги, у тебя их в достатке. Если еще одно одеяло, то я подумаю. Если ты хочешь написать родителям, ответ будет «нет».

– Долго еще? – спросил Морэй, медленно опускаясь на матрас. Он поплотнее завернулся в плед цветов клана Тамерлейн. – Долго мне еще здесь сидеть? Могу я как-то заслужить обратно свое доброе имя? Выберите лучшего, сильнейшего воина, мы сразимся с ним не на жизнь, а на смерть.

Сидра пришла в ужас, и Морэй, наверное, понял это по ее лицу.

– Пусть меч решит, заслуживаю я жизни или смерти, – сказал он.

– Нет.

Она не стала говорить, но Совет решил оставить его в темнице на десять лет. Целых десять лет. К тому времени гнев Тамерлейнов за его проступки утихнет, и его вернут на Запад с длинным перечнем условий. А самое главное – тогда Адайра наконец сможет вернуться домой, если захочет.

Десять лет.

Адайре будет тридцать три года.

Морэй заерзал. Было видно, что он раздражен, но он удивил Сидру еще больше.

– У тебя есть братья или сестры, леди Сидра?

Ей не хотелось отвечать на личные вопросы. Не хотелось сообщать этому человеку что-то о себе и своем прошлом. Она молчала, но он улыбнулся.

– Буду считать, что да, – сказал Морэй. – У меня есть сестра-близнец, как ты уже знаешь. Но у меня была еще и младшая сестра. Ее звали Ская.

Сидра молчала. Как было ни противно, у нее разгорелось любопытство.

– Ская была не такой, как все мы, – продолжил он. – Ее не тянуло к мечам, поединкам или трудным испытаниям. Она предпочитала книги, искусство и так нежно относилась к животным, что отказывалась есть мясо. Родители обожали ее, хотя среди нас она и казалась очень странным созданием. И когда пошли толки – толки о том, что ей суждено стать правителем более выдающимся, чем я, – в моем сердце не нашлось места зависти. Она была лучиком света в нашей тьме. Созвездием, светившим сквозь тучи.

Сидра слушала, дрожа под теплым покровом тартановой накидки.

– И что случилось со Скаей?

Морэй опустил взгляд в пол.

– Каждый месяц родители созывают в замок танов с наследниками на пир. Это опасный и непредсказуемый вечер, потому что всегда найдется один-другой, замышляющий захватить власть. Поскольку я – преемник, родители следили, чтобы я принимал небольшие дозы яда, одевался только в зачарованную одежду и всегда имел при себе оружие. Они, как видишь, были просто одержимы. Они лишились Коры, отдав ее «ветру», и не могли позволить себе потерять еще одного ребенка. Никогда не перестану удивляться, почему они не приняли таких же мер в отношении Скаи. Но, может, они думали, что весь клан ее любит.

– Через две недели после того, как Скае исполнилось двенадцать, был пир. По обычаю, мы оба присутствовали, и она сидела справа от меня. Помню, волосы у нее были украшены цветами. Она вся сияла, смеялась над какими-то словами дочери одного из танов. Тут-то это и произошло. Так быстро!

Морэй замолчал, погрузившись в воспоминания.

– Что произошло? – переспросила Сидра.

Бреккан снова перевел на нее взгляд.

– Ская закашлялась и отпила глоток вина. А потом я заметил, что она то и дело сжимает и разжимает ладони, затем стала вялой. Вскоре она тяжело и поверхностно задышала, словно ее сердце билось все реже. Я прикоснулся к ней – она была холодной, будто под кожей застыл лед. Тогда я все понял. Я уже испытывал нечто подобное на себе, давно, когда только начал принимать эфин в безопасных дозах. Но убедиться можно только одним способом. Я вытащил из-за пояса кинжал и рассек ей ладонь.

– Зачем? – спросила Сидра. – Ты думал, что так выйдет яд?

– От эфина нет ни лекарства, ни противоядия, – ответил Морэй. – Но он превращает пролитую кровь в драгоценные камни. И я смотрел, как кровь сестры стекает с ее ладони. Смотрел, как она превращается в холодные самоцветы, такие сияющие, будто внутри горел огонь. Даже по размеру я понял, что не пройдет и часа, как она умрет. Никогда не забуду ни страха в ее глазах, когда она взглянула на меня, ни вскрика, вырвавшегося у матери, когда она увидела кровь Скаи, переливавшуюся самоцветами на столе.

Сидра долго молчала.

– Мне очень жаль.

– Мне не нужно ни твоих соболезнований, ни жалости, – тихо сказал Морэй. – Я лишь хочу знать, как долго буду здесь узником. Я хочу знать, как долго вы собираетесь не пускать меня к единственной оставшейся в живых сестре. К моему близнецу.

Сидра встала, не обращая внимания на боль в ноге. В напряженном молчании она долго удерживала его взгляд.

Когда-то такой рассказ смягчил бы ее, пусть и исходил из уст врага. Он вызвал бы у нее сочувствие, и она сочла бы, что обязана что-то предпринять, чем-то помочь. Но с тех пор, как Торин ушел… с тех пор, как она почувствовала, как под кожей расползается порча, превращая вены в золотистые нити… ей осталось только ожесточиться. Превратить сердце в твердый и холодный камень.

– Бывает, что дни тянутся как годы, правда? – сказала она. – Я помню, у меня было точно такое же чувство, когда похитили мою дочь. Помню, как каждый день казался десятилетием, пока я гадала, где она, и тревожилась за нее. Жалела о тех часах, что не была рядом и что уже не вернуть. Тосковала по дочери, зная, что этот страх навсегда запечатлелся у нее в памяти.

Уверенность слетела с лица Морэя. Он ссутулился, шумно дыша сквозь стиснутые зубы. Сидра знала, что язык у него хорошо подвешен. Она и прежде слышала, как он рассказывал историю, и знала, что он говорил так складно, будто читал заклинание. Может, будь его жизнь иной, он стал бы бардом, пустив свой талант на благо, а не пользуясь им ради собственной выгоды.

– Наверное, тебе следовало подумать о таком исходе, Морэй, – сказала Сидра, поворачиваясь к нему спиной. Ее голос отражался от стен темницы, прорезая темноту и свет факелов. – Тебя приговорили к десяти годам.

* * *

Когда Торин пришел в сад, он был зол, голоден и перспектива решать заданную духами загадку нисколько его не радовала. На этих сумеречных просторах все шло своим чередом: солнце садилось, луна вставала, звезды сияли, как алмазные крошки. Показалось голубое небо с полосками облаков, но Торин заметил, что на севере горизонт потемнел и предвещал грозу. Он видел отблески молний среди туч вдалеке.

– Вот и он наконец, – протянул знакомый голос, и Торин, обернувшись, снова увидел духа холмов, который стоял на безопасном расстоянии от сада.

– Где эта загадка? – спросил Торин.

Дух с запутавшимися в волосах вьюнками и цветами улыбнулся такой краткости.

– Помнишь яблоню, в которую ударила молния, когда бард играл для сада? – спросил дух.

– Как я могу забыть эту ночь?

– Загадка нашего повелителя написана на расколотом дереве. Пойдем, я тебе ее прочитаю. Но будь осторожен в саду. Если коснешься порчи здесь, тоже станешь жертвой этой хвори.

Торин кивнул и с большой осторожностью пошел за духом холмов в сад Роудины.

Восточный лэрд уже осматривал деревья со стороны царства смертных, а теперь видел захворавших духов. При виде этой картины он остановился как вкопанный. Девы сада сидели у подножия своих деревьев. Их длинные волосы пересохли и свалялись, как выжженная солнцем летняя трава, а лица сделались болезненными и покрылись капельками янтарного сока. Яблоневый цвет, украшавший их волосы и облетавший с кончиков пальцев, пожух, а кожа от порчи покрылась фиолетовыми пятнами с золотистыми прожилками. Одна дева, сидевшая у очень больного дерева, похоже, расхворалась хуже всех.

Торин остановился возле нее и знал, что не должен подходить ближе, но на сердце тяжелым грузом легла печаль.

– Это Мотти, – сказал дух холмов. – Она хозяйка сада и заболела первой.

– Что она сделала? – тихо спросил Торин, но тут же пожалел о своих словах, когда дух холмов резко взглянул на него.

– Она отказалась повиноваться приказу нашего властелина. Приказу, который обрек бы ваш край на голод.

– Вашего властелина… – Торин в нерешительности замолчал.

– Его имя произносить можно, но будь осмотрителен, – посоветовал дух холмов.

– Бэйна Губителя?

– Его самого.

Торин провел рукой по волосам в замешательстве.

– Не похоже, чтобы он был достойным правителем.

– Я вынужден воздержаться от высказывания по этому поводу, смертный лэрд.

– И давно он правит? Нельзя ли его… свергнуть? Разве вы не управитесь сами?

Губы духа изогнулись в печальной улыбке.

– В нашем царстве обязательно должен быть правитель. Так же, как в вашем. Бэйн Губитель правит вот уже почти двести лет. По исчислению смертных, довольно долго. За его свержение придется дорого поплатиться, и большинство не готовы к этому.

Желая узнать больше, Торин помедлил, а потом стал перебирать накопившиеся вопросы. Но дух холмов, похоже, устал и поспешил к расщепленному стволу, к тому самому месту, где Джек играл в грозу.

– Пойдем, смертный. Вот загадка.

Торин вспомнил про Мотти и поклонился ей, но хозяйка сада не ответила на его поклон. Она остекленевшим взглядом смотрела, как лэрд пошел к пострадавшей яблоне, обломки ствола которой лежали на траве.

– Эту яблоню звали Старной, но теперь мы ее лишились. Когда властелин обрушил на нее свой гнев из-за музыки барда, то оставил на ее сердцевине эти выжженные слова. Сможешь прочесть их, смертный лэрд?

Торин встал перед стволом и прищурился. Перед ним были только древесные круги, красные и каштаново-коричневые, и полоса, оставшаяся от удара молнии. Белый беспощадный зигзаг.

– Ничего не вижу.

– Приглядись.

Подавив вздох, Торин присел, чтобы рассмотреть линии на древесине. И вот наконец разглядел слова.

– Это на другом языке. Я не могу прочесть.

– Так я и думал, – сказал дух холмов. – Поэтому-то я здесь, с тобой.

– Прочитай мне, – сказал Торин и, когда молчание затянулось, добавил: – Пожалуйста.

– Загадка такова: «Лед и пламя сделай одним целым. Разлученных сестер примири и сведи вместе. Омой солью и напитай кровью – все вместе сложи, и будет уплачен твой долг».

Торин продолжал слушать. Но на этом было все, и он только еще больше прежнего растерялся и раздосадовался.

– Что это значит, дух холмов?

– Если бы я и знал, не смог бы тебе сказать.

– Прочти еще раз.

Дух повторил загадку ровным и спокойным тоном, и Торин задумался над словами. Но они казались бессмысленными, и он, тяжело вздохнув, встал.

– Это невозможно, – сказал лэрд, разводя руками. – Как мне такое разгадать?

– Если бы ты не годился для такой трудной задачи, мы не избрали бы тебя, – ответил дух холмов. – Неужели мы ошиблись, Торин из клана Тамерлейнов?

Торин уставился на ствол, на гладкие контуры букв, которые не мог прочесть. Тайну, которую не знал, как разгадать. «Лед и пламя, разлученные сестры, соль и кровь».

– Моя жена поняла бы, – сказал он, встретив твердый взгляд духа. – Если бы мне позволили с ней поговорить, увидеться с ней. Она могла бы мне помочь.

– Боюсь, это невозможно, – сказал дух, но в его голосе не звучало ни капли сожаления. – Покинув наше царство, ты не сможешь вернуться сюда прежним.

– Мне нужно с ней поговорить, – настаивал Торин. Его преследовало воспоминание, как Сидру рвало, как она с несчастным видом стояла в покоях замка, где никогда не хотела жить. Одинокая, обремененная множеством обязательств и уверенная, что он бросил ее с ребенком, растущим в ее утробе. – Мне не продвинуться в решении этой загадки, пока вы не окажете мне это небольшое снисхождение.

– Можешь смотреть на нее, сколько тебе угодно, смертный лэрд.

– Но она-то не может смотреть на меня. Она не знает, где я.

– Она знает, – сказал дух холмов, и Торин замер. – Знает и понимает, почему и что ты должен сделать.

– Ты ведешь себя так, будто говорил с ней, – проговорил Торин сквозь зубы.

Дух только улыбнулся.

Торин начал закипать от гнева. Руки у него сжались в кулаки.

– Мы не можем сказать тебе, как решить загадку, – сказал дух. – Но если ты будешь внимателен, мы можем тебя направить.

– Так направьте же! – окончательно рассердился Торин.

Дух холмов наклонил голову, будто жалел, что выбрал такого помощника. А потом развоплотился. Только что он стоял перед Торином и вот стал травой, холмами и цветами, всей природной красотой, цветущей его заботами.

Торина охватила досада. Он посмотрел на дорогу, откуда пришел, дорогу, которая приведет его в замок, к Сидре и дочери. Он скучал по дому и тосковал по ним.

Лэрд не заметил, что луговые цветы соткали для него тропинку в траве.

* * *

Теперь, когда Джек ушел и не мог больше провожать Фрей в школу и обратно, она ходила с группой других детей. Ее спутники, мальчики и девочки, жили на крофтах, разбросанных по всей Восточной Каденции. Фрей жила дальше всего от Слоуна и поэтому последний отрезок пути шла одна. Но тогда ей оставалось пройти всего два километра, и дом Мирин уже виднелся вдали. В тот день мама обещала, что будет встречать ее у калитки.

Отныне всем школьникам нужно было соблюдать новые правила. Фрей нравилось повторять их про себя, потому что она не хотела нарушить какое-нибудь случайно.

Правило номер один состояло в том, чтобы идти домой вместе и следить, чтобы младшие не отставали.

Правило номер два гласило, что они не должны сходить с дороги, чтобы никакие чары их не заморочили.

А если случится нарушить правило номер два, то самое главное было сторониться деревьев с симптомами порчи и тех, что стражники огородили веревками. Кроме Хэмиша, с хворью слегло уже трое ребят, и Фрей очень боялась тоже заразиться. Она была рада, что на мамином крофте росло немного деревьев, если не считать Приграничного Леса. А глубоко в чащу Фрей заходила редко.

Шагая по дороге, девочка щурилась от света клонившегося к горизонту солнца. Она еще считалась одной из младших, поэтому шла позади остальных. Но она не отставала, несмотря на перекинутую через плечо котомку с книгами. За пояс у нее был заткнут деревянный учебный меч, а в руках она бережно несла миску, сделанную на уроке керамики, – она не хотела класть ее в сумку, опасаясь, как бы поделка не разбилась. Девочка думала, как в следующий раз смастерит миску побольше и получше, когда что-то ударило ее в грудь.

Удар пришелся чуть выше сердца, и, несмотря на защищавшую ее заколдованную накидку, Фрей споткнулась. Руки у нее дрогнули, и миска упала и разлетелась на куски у ног.

На миг Фрей остолбенела и лишь изумленно смотрела на осколки. На ее глазах разбилась миска, которой она так старалась придать нужную форму и оттенок. Миска, ради которой она терпеливо дожидалась своей очереди к горну. Это случилось так просто, словно все часы ее работы ничего не значили. Но вот в нее бросили еще что-то. Она уклонилась, и это что-то пролетело мимо, едва не попав ей в лицо.

Кто-то бросался в нее комьями грязи. Тот, что попал ей в грудь, прилип к тартановой ткани, и от него несло зловонным болотом.

Фрей подняла глаза. Она не понимала, кто в нее кидался и зачем. Может, это было случайно?

– Мама сказала, что ее папаша – Бреккан, – сказал один из шедших впереди старших мальчишек приятелям. Он насмешливо оглянулся и засмеялся, увидев прилипшую к накидке грязь.

– Брекканское отродье, – прошипел другой.

– Она не должна носить эту накидку.

– Гадость какая!

Во Фрей полетел третий комок грязи, и она так расстроилась, что застыла, не в силах двинуться с места. Она ждала, пока комок попадет в нее, собьет с ног и разобьет на куски, как миску, но этого не произошло. Фрей в изумлении увидела, как одна из старших девочек перехватила брошенный ком, вытянув руку с книгой и остановив его на лету.

Грязь шлепнулась об обложку учебника. Девочка стряхнула ее на землю, словно такое случалось с ней каждый день, а потом вытерла остатки о тунику. Она обернулась и остановила ледяной взгляд на мальчишках, которые встали как вкопанные и смотрели на нее, разинув рты.

Девочка не сказала ни слова. Ей и не надо было, потому что мальчишки развернулись и поспешили продолжить путь.

– Фрей, мне так жаль, – сказала девочка.

И Фрей не знала, что ее удивило больше: что старшей ученице известно ее имя или что она смахнула с Фрей грязь.

– Тебя не сильно задело? – Девочка, встав на колени, начала собирать глиняные осколки.

– Я… – Голос у Фрей задрожал. Она проглотила слова, опасаясь, что расплачется.

«Если бы Джек был тут, – подумала она, вытирая непрошеную слезу. – Если бы он был рядом, этого бы не произошло!»

– Очень красивая миска, – сказала девочка, восхищаясь гравюрами, которыми украсила ее Фрей. – Твоя вышла куда лучше моей.

Она взглянула на Фрей и улыбнулась. У нее были ямочки на щеках и веснушки на носу, а каштановые волосы были заплетены в одну длинную толстую косу. Фрей молча моргала, все еще не придя в себя оттого, что девочка с ней заговорила.

– Кстати, меня зовут Элла. Слушай, давай пойдем вместе.

Прежде чем Фрей успела придумать, что ответить, Элла отчистила от ее тартановой накидки оставшуюся грязь и потянула девочку за собой.

– Тебе необязательно со мной идти, – наконец прошептала Фрей.

– Но мне хочется. Если ты не против.

Фрей помотала головой, но так нервничала, что не могла ни посмотреть на Эллу, ни придумать, что сказать.

Девочки пошли вместе, глядя, как шедшие впереди дети начали один за другим, доходя до своих крофтов, сворачивать с дороги. Фрей понимала, что Элла, наверное, уже прошла свой дом, потому что вскоре они остались вдвоем, а вдалеке показался холм Мирин.

– Вон там моя мама. Она меня ждет, – сказала Фрей, показывая пальцем.

– О, передавай ей привет, – сказала Элла, осторожно вручая Фрей ее разбитую миску. – Может, завтра снова пойдем вместе?

Фрей было стыдно, что Элла все это время несла глиняные осколки.

«Нужно было их забрать, чтобы не утруждать ее!»

Но Фрей робела и не решилась заговорить. У нее и теперь голова шла кругом, и она лишь кивнула.

– Хорошо. Тогда увидимся, Фрей!

Элла улыбнулась и повернула назад. Ее длинная коса покачивалась из стороны в сторону на ходу.

А Фрей свернула на тропинку, которая вела к дому. Она остановилась, еще раз взглянув на осколки. Ей не хотелось, чтобы разбитую миску увидела мама, поэтому закинула их в высокую траву. Потом Фрей испугалась, потому что ей не хотелось, чтобы Мирин узнала и про то, что мальчишки кидались в нее грязью – ей не хотелось, чтобы Мирин узнала, что они сказали, – но шерстяная накидка в зелено-красную клетку была испачкана. Она быстро сняла ее, вывернула наизнанку и снова накинула на голову. Вот. Мирин и не догадается.

Фрей вздохнула и пошла дальше, повеселев при виде Мирин, поджидавшей ее у садовой калитки.

* * *

– Фрей! Что это такое?

Вечером Фрей читала, сидя у очага, но услышав возглас Мирин, оцепенела. Еще не оторвав глаз от книги, она уже знала, о чем спрашивает мама.

Фрей медленно подняла взгляд. Мирин держала ее перепачканную накидку, которую Фрей пыталась спрятать, засунув за дубовый сундук.

– Почему твоя накидка такая грязная, милая?

– Я поскользнулась по дороге, – пробормотала Фрей, отводя глаза.

Лицо у нее горело, она терпеть не могла врать. Вранье она не терпела, но и правду сказать Мирин не могла.

«Ее папаша – Бреккан».

Фрей было стыдно от этих слов. Она не знала, что делать, но еще страшнее было повторить это вслух при матери. Потому что… а вдруг это правда?

– Нужно было раньше сказать, Фрей, – ласково упрекнула ее Мирин. – Тогда я успела бы застирать ее до захода солнца. Завтра придется надеть старую.

Фрей кивнула, почувствовав облегчение, когда Мирин отложила запачканную накидку в сторону.

Пока мама ткала, стоя за станком, Фрей продолжила читать. Или попыталась. Слова на странице расплывались, а на сердце у Фрей было тяжело и грустно. Она скучала по Джеку, а ведь прошел всего один день с тех пор, как он ушел. Без него в доме все казалось другим, словно стена обрушилась и внутрь ворвался холодный ветер.

– Мама, нет вестей от Джека? – с надеждой спросила Фрей.

Мирин опустила челнок.

– Нет, но помнишь, что он сказал перед уходом? Ему потребуется несколько дней, чтобы добраться до Адайры. А потом он даст нам знать.

– Скажешь мне, когда придет письмо? – спросила Фрей, переживая, как бы не пропустить.

Мирин улыбнулась.

– Конечно. Мы прочтем его вместе. Как тебе?

– Здорово! – сказала Фрей, снова взявшись за книгу. Но слова по-прежнему сливались в одну линию. Она не могла сосредоточиться и вздохнула. – Мама?

– Что, Фрей?

– Как ты думаешь, что сейчас делает Джек?

Мирин не сразу ответила.

– Мне кажется, он спит под западным звездным небом в долине.

– Спит?

– Да. Если он в пути и стало темно, лучше всего сделать привал и отдохнуть.

– Он не с Адайрой?

– Пока нет. Говорят, Запад большой. Там множество холмов, укутанных папоротником, вайдой, луговыми цветами и туманами.

Фрей навострила уши.

– Откуда ты это знаешь, мама?

– Кое-кто мне рассказывал об этом, милая.

– Кто?

Мирин замолчала, и Фрей показалось, что губы матери плотно сжались. Но ей, наверное, это почудилось, потому что Мирин продолжила ткать без остановки.

– Друг. А теперь почему бы тебе не почитать мне вслух, Фрей? Мне бы очень хотелось послушать какой-нибудь рассказ из твоей книги.

Фрей посмотрела на открытую страницу. Она на миг задумалась, грызя ноготь.

«Если у меня отец – Бреккан, значит, и у Джека тоже?» – подумала она.

Фрей и сама не знала почему, но эта мысль ее утешила. Убедила в том, что на Западе Джеку ничего не грозит.

И Фрей начала читать Мирин вслух.