Джек нашел дом, расположившийся на берегу реки, как описывала Мирин. Кровь на ладони засохла. Бард стоял в холодной стремнине и смотрел на жилище, принадлежавшее его отцу.

Обнесенное изгородью из вековых стволов Приграничного Леса, строение выглядело самобытно. Сложенные из камня стены, окна со ставнями, соломенная крыша, кое-где поросшая лишайником. Тонкая струйка дыма уверенно поднималась из трубы, а с берега к калитке в огород шла тропинка. Словно молчаливое приглашение для тех, кто пришел по реке.

Идиллическую картину портил только сад. Зелень была тощей и клонилась к югу, будто по ней от души прошелся северный ветер. И хотя грозы не ожидалось, было пасмурно.

Джек вышел из воды и направился вдоль каменной стены к дому. Стоя с северной стороны, он пока не увидел никаких признаков жизни, кроме кур в загоне, и ждал, не заметят ли его. Но изнутри не доносилось ни звука. Он осторожно подошел по дорожке к входной двери и постучал.

Джек не знал, чего ожидал – Мирин намекала, что отца может не быть в живых, – и поэтому, когда дверь открыла пожилая женщина, бард лишь с изумлением уставился на нее.

Она широко распахнула глаза, удивившись не меньше его самого. Ее взгляд скользнул ему за спину, словно она ожидала увидеть там его спутников.

– Я один, – тихо сказал бард. – Я…

– Подожди, не говори, – предостерегла она.

Джек почувствовал, как ветерок коснулся волос. Ветер был западным, ему Джек доверял больше всего, хотя внутри еще не утих страх при воспоминании о принявших физический облик духах ветра.

– Заходи, сынок.

Войдя, Джек окинул помещение взглядом. Дом отца был незамысловатым жилищем с установленным в гостиной камином. Его кладка почернела от сажи. На каминной полке, сделанной из переплетенных ветвей, красовалась коллекция черепов животных и замысловато расставленных свечей. Письменный стол, стоявший у стены, был беспорядочно завален книгами в кожаных переплетах и листами пергамента и уставлен чернильницами. У задней двери виднелась высокая корзина с целым пучком тростей. К потолочным балкам на кухне были подвешены чугунные котелки и пучки трав.

Джек пытался представить, чтобы его отец жил в таком месте, но не мог вообразить эту картину. Наконец он обернулся к встретившей его женщине.

– А где Хранитель Приграничного Леса?

– Моего сына здесь нет, – ответила она.

Джеку еле-еле удалось сохранить самообладание. Но сердце у него заколотилось в смятении и изумлении, когда он понял, что перед ним его бабушка. Он не мог себе даже представить, что когда-нибудь встретится с ней. Вот и еще одна ниточка, еще один корешок, соединявший его с Западом.

Он беспомощно разглядывал бабулю. У нее были посеребренные сединой волосы, заплетенные в косы и уложенные вокруг головы. Лицо покрывали крапинки и глубокие морщины от многолетнего противостояния натиску ветра. Она была маленькой и жилистой. Поверх простого домотканого платья на ней был надет тартановый фартук в брекканских оттенках. Спина у нее ссутулилась, словно всю жизнь она несла тяжкую ношу, а глаза были цвета восточного неба после грозы.

– У меня что, второй нос вырос? – спросила она, но тон был несерьезным, хозяйка дома его дразнила.

Джек заморгал и вспыхнул.

– Прости меня. Я…

– Ты голоден? Садись у огня, я тебе чего-нибудь принесу.

Он продолжал стоять, опешив от ее доверия и гостеприимства. Но потом заметил, что старушка тоже его изучает. Его длинные каштановые волосы с одной серебристой прядью, высокую хрупкую фигуру, изящные руки и глаза, похожие на две полных луны. И он подумал: «Вдруг она видит во мне что-то от своего сына? Вдруг знает, кто я ей?»

– Давай же! – поторопила она, и Джек понял, что этой женщине глупо перечить.

Он не мог не улыбнуться, снимая кожаную котомку. Сел на стул у очага, где неярко горел огонь, и стал смотреть, как бабушка прошла к кухонному столу, где рядом с пучком трав стоял пирог. Джек не хотел есть, но, когда бабушка принесла ему кусок, не отказался.

– Ты – сын Найла, – сказала она.

Джек застыл, не донеся кусок до рта. Вот он и нарушил данное Мирин обещание с первым же встречным Брекканом.

Его страх, наверное, был написан у него на лице, потому что бабушка сказала:

– Не переживай. Я сохраню твой секрет, как вот уже многие годы храню другие. Тебя выдала улыбка.

– Улыбка?

Бабушка кивнула.

– Да-да. Ты, должно быть, почти во всем пошел в мать, но улыбка у тебя от моего сына. Я ее везде узнаю.

От этих слов Джек чуть не расплакался. До сих пор он и не знал, как истосковался без родства, без семьи. Он принялся есть пирог, чтобы отвлечься, в надежде едой заполнить пустоту, которую ощущал. Бабушка приготовила им по чашке чая и села напротив него у очага. Молчание становилось неловким, будто никто из них не знал, как его нарушить.

– У тебя есть имя? – ласково спросила она наконец.

– Меня назвали Джоном, но все зовут Джеком.

Бабушка наморщила лоб. Она хмурилась, и сначала Джек решил, что она сердится, но когда она заговорила, голос у нее дрожал от переполнявших ее чувств.

– Джоном звали моего мужа.

Все эти годы Джек терпеть не мог имя, которое Мирин дала ему при рождении, и ни за что не хотел на него отзываться. А теперь взглянул на него как на еще одну нить, связывавшую его с семьей, о которой он мечтал.

– Я – Элспет, – сказала старушка, откашливаясь. – Но ты можешь называть меня как угодно.

«Она что, намекает, что я могу называть ее бабушкой?»

Джек отхлебнул глоток чая. Тот был слабым, словно хозяйка заваривала один сбор уже несколько раз, зато слаще того, что делала Мирин. И Джек с удовольствием выпил всю чашку.

– А зачем тебе понадобилось идти на Запад, Джек? – спросила Элспет.

Он снова улыбнулся, потому что ответы казались странными и невероятными, будто он был во сне. Но нет, он сидел напротив своей бабушки в доме отца в западных владениях – такого бард и представить себе не мог.

– Я пришел, чтобы быть рядом с женой.

– Ты женился на женщине из клана Бреккан?

Он кивнул и чуть не произнес имя Адайры, но спохватился.

– На леди Коре.

У Элспет округлились глаза. Она отпила чаю, будто пыталась запить то, что хотела сказать на самом деле. От этого жеста Джек занервничал и начал лихорадочно соображать.

– У нее здесь все складывалось хорошо? – осмелился спросить он. – Я надеялся, что народ клана проявит гостеприимство.

– Да-да. Похоже, леди Кора нашла свое место среди нас, хотя с тех пор, как открылась правда, меня сослали в этот дом. А ветер порой не желает нести вести вглубь леса.

– Значит, ты в Приграничном Лесу вместо моего отца?

– Не совсем, – ответила Элспет, склонив голову набок и продолжая разглядывать Джека. – Что тебе вообще известно, деточка?

– Об отце? Немногое, – признался Джек. – Я надеялся найти его здесь.

– Мне жаль, но он больше не вернется в этот лес.

Сердце у Джека учащенно забилось, пока он ждал, когда она продолжит. Но молчание затянулось.

– Отца казнили? – прошептал Джек.

Элспет вздохнула.

– Нет. Он жив, но сидит в темнице замка, покрытый позором и лишенный имени. И наверное, останется там до конца своих дней.

Узник без надежды на помилование. О таком и подумать было страшно, однако при одной только мысли о том, что отец жив, в душе Джека снова затеплилась надежда.

– Расскажи о себе, Джек, – попросила Элспет, возвращая его на землю. – Как ты жил на Востоке?

Джек помедлил, размышляя, чем может с ней поделиться.

– Я бард, – сказал он, решив, что другого случая может и не быть. – Десять лет я учился в университете на материке, а потом вернулся домой – играть для Тамерлейнов.

Элспет застыла, не донеся чашку до рта.

– Бард?

Джек кивнул, чувствуя, как на ладонях выступают капельки пота. Он надеялся, что не ошибся, признавшись бабушке, кто он на самом деле такой. Она вызывала у него доверие. И все же Джек заметил, что старушка бросила взгляд на котомку, лежавшую у его ног, а потом посмотрела на окна, закрытые ставнями от любопытного ветра.

– Я знаю, что на Западе музыка запрещена, – сказал он. – Но я…

– Так и есть, – подтвердила бабушка. – И не зря.

– Можешь рассказать почему?

Элспет отставила чашку, а потом переплела скрюченные пальцы на коленях.

– Легенда гласит, что печальная история музыки на Западе началась почти сразу после возникновения границы кланов. Я уверена, ты знаешь судьбу Джоан и Фингала и как их роковой союз и смерть разделили остров на части?

– Очень хорошо знаю, – кивнул Джек.

– Я так и думала. Ты же бард, – сказала Элспет. – Но до того, как остров разделился, Запад славился музыкой. В этих краях нередко бывало по несколько бардов, каждый сезон сплетавших из воздуха баллады. Каждый вечер чертог был полон музыки.

– Жил тогда один бард по имени Игэн, который был лучше всех остальных и чью музыку почитали и любили в каждом доме на Западе. Вскоре сама мысль о том, что барды соперничают между собой, стала ему претить, и он решил, что лучше, если в клане будет один назначенный бард. Эта идея быстро прижилась, музыканты на Западе сложили свои инструменты, и остался один-единственный бард, Игэн, который от всего сердца играл для клана Брекканов.

– Однако вскоре произошел раскол. Остров изменился, Запад был проклят и начал приходить в упадок. Наши духи ослабли из-за разобщенности, а музыка Игэна стала приносить больше бед, чем пользы.

– Как это? – спросил Джек, слушавший ее сказ, затаив дыхание.

– Ей не было конца, – продолжила Элспет. – Его музыка не знала никаких границ, ее никак нельзя было удержать. Когда Игэн играл, через него проходил огромный поток жизненных сил, и земля от этого страдала еще больше, потому что он заставлял духов служить ему, направляя их колдовство не на землю, море, огонь и воздух, а на себя самого. Вскоре народ клана начал сердиться и бояться. От музыки, под которую они некогда танцевали в чертоге, в их огородах теперь чах урожай, на пастбищах высыхали ручьи, в очагах затухал огонь, а дома сотрясал безжалостный ветер. Они умоляли Игэна прекратить, отложить арфу и найти иной способ послужить клану. Но Игэн, посвятивший себя музыке с малых лет, и подумать не мог о том, чтобы бросить то, что любил больше собственной жизни.

– Его изгнали из замка, отправили жить в одиночестве на пустоши. Но он продолжал играть, разрушая хрупкий баланс в царстве духов. Видишь ли, у жителей Запада всего-то и было, что умение вплести чуть-чуть колдовства в свое ремесло: ткать тартановые накидки, плотные, как сталь, ковать зачарованные клинки. Но когда Игэн играл, он забирал себе даже это, пока Брекканы не остались с пустыми руками и голодными животами.

– В конце концов ему пришлось расплатиться за свою музыку. Кучка Брекканов решила, что им не осталось ничего иного, как убить барда. Они окружили его дом, оскалившись, обнажив мечи и приготовившись пролить на западную землю его кровь. Но когда дело доходит до развязки… что ж, они бывают очень разными, правда?

– Одни легенды гласят, что толпа отрубила Игэну руки и отрезала язык, оставив умирать медленной, безмолвной смертью. Другие – что Игэн уступил народу клана, поклявшись никогда больше не извлечь ни единой ноты, если его оставят в живых. В-третьих рассказывается, что его тело не нашли, что Игэн вместе с арфой, должно быть, утонул в водах окружавшего дом озера.

– Любая из этих развязок может быть правдой, но мы знаем только то, что в тот день налетела страшная и беспощадная буря, нагнавшая ледяной ветер и темноту, с ударами молний и раскатами грома. Ходят толки, что ее пробудила толпа или Игэн, но с тех пор тьма так и не рассеялась, и Запад превратился в серый безмолвный край.

Джек молчал, осмысливая эту историю. Он догадывался, что играть для духов на Западе совсем не то же самое, что играть для них на Востоке. На миг он вообразил, что испытывал Игэн: опьянение от того, что творит такое колдовство без всяких последствий, вбирает в себя все колдовские силы острова. Хвала, поклонение. Власть.

Джеку пришлось разрушить возникший в голове образ, пока тот совсем не увлек его.

– И теперь я должна тебя спросить, Джек, – сказала Элспет, снова взглянув на его котомку. – С собой ли у тебя инструмент и что ты намерен с ним делать?

– Арфа у меня с собой, – ответил он, глядя, как бабушка неодобрительно нахмурилась. – Я получил указание взять ее. Но я буду очень внимателен и осторожен.

– Не следует тебе брать арфу, – резко объявила бабушка. – Спрячь ее где-нибудь подальше или отдай реке и никому не говори, что ты бард. Иначе, боюсь, тебя из-за нее убьют, Джек. Брекканы до сих пор боятся силы музыки, и узнай они, что ты осмелился принести инструмент с собой… – Она покачала головой, словно не могла даже вообразить, что тогда будет.

От ее слов Джека прошиб холодный пот, и он засомневался, правда ли он беседовал с Лордом Пеплом несколько дней назад.

«Вдруг я все придумал? Вдруг схожу с ума?» – думал Джек.

Он вспомнил ту встречу, и ему вдруг показалось, будто это был лихорадочный сон. Может, Джек так стосковался по Адайре, что услышал лишь то, что хотел, получил предлог, чтобы пересечь границу кланов. Выслушав рассказ Элспет, Джек понял, что явиться на Запад с арфой было глупой и опасной ошибкой.

В очаге раздался громкий хлопок, из пламени вылетела искра и, описав дугу в темноте, упала на сапог Джека. Элспет ничего не заметила, но Джек почувствовал, что Пепел снова обращался к нему – возможно, протянул руку и похлопал его по ноге, чтобы подбодрить. Джек почувствовал облегчение и отпил глоток чая.

– Спасибо за историю, – сказал он. – Раньше я такой не слыхал. Я ее запомню.

Элспет это, похоже, не успокоило, но она устало кивнула. Кажется, она понимала, что Джека невозможно переубедить.

– Я вижу блеск в твоих глазах, мальчик. Словно тебя снедает какой-то вопрос.

Джек допил чай, оставив на дне чаинки, и поднял глаза на Элспет, едва дыша. Его сердце бешено колотилось, будто он много часов бежал без остановки.

– Так и есть. Скажи, где мне найти Кору?