Гриша

Дядя Толя отправляет меня отнести Соне корзину яблок, и я иду через всю деревню с корзиной в руках, наслаждаясь редким поводом появиться у их дома совершенно официально. На полпути небо, весь день подозрительно душное, темнеет за считаные минуты, будто кто-то одним движением задёрнул гигантскую штору. Гром ударяет так, что я вздрагиваю, а следом с неба обрушивается стена дождя.

Я успеваю добежать только до летней кухни на краю их двора, и заскакиваю туда, отряхиваясь, как мокрый пёс. И там уже стоит Соня, с полотенцем в руках, промокшая до нитки, потому что тоже пряталась от дождя.

— Гриша? Ты как здесь оказался?

— Яблоки принёс. А потом небо решило, что мне нужен бесплатный душ.

Она смеётся, и в свете единственной тусклой лампочки эта улыбка кажется мне самой красивой вещью, которую я видел за последние тридцать лет. Дождь барабанит по крыше с такой силой, что весь мир сужается до этой маленькой комнаты, где пахнет мокрым деревом и сушёными травами.

— Ты вся дрожишь, — говорю я.

— Замёрзла. Платье насквозь промокло.

Я снимаю с себя рубашку, и накидываю ей на плечи. Её взгляд поднимается на меня — тёмный, серьёзный, без привычной иронии, — и что-то между нами меняется в эту секунду, будто гроза снаружи разрядила и то напряжение, что копилось внутри нас обоих неделями.

— Гриша, — шепчет она, и в этом шёпоте звучит одновременно и вопрос, и ответ.

Сердце у меня колотится громче дождя, громче грома, и всё тело гудит той особенной, туго натянутой энергией, которая копилась во мне все эти дни притворного равнодушия. Всех этих украдкой брошенных взглядов через забор, всех этих вежливых, ничего не значащих «здравствуйте», которые дались мне куда труднее любых деловых переговоров. Я делаю шаг ближе. Дождь барабанит по крыше, молния освещает её лицо на долю секунды, высвечивая капли воды на ресницах, приоткрытые губы, и я больше не в силах сдерживаться.

Я притягиваю её к себе, и наши губы наконец встречаются — жадно, почти отчаянно. Вкус дождя на её коже, тепло её дыхания, смешанное с прохладой грозы. Соня отвечает так, будто тоже ждала этого слишком долго: её пальцы скользят по моей груди, ногти слегка царапают кожу, посылая по телу сладкие искры. Я снимаю с неё мокрую блузку, медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи, которую тут же покрываю поцелуями — от ключиц вниз, к ложбинке между грудей. Она выгибается мне навстречу, тихо выдыхая моё имя, и этот звук растворяется в раскате грома.

Мы опускаемся на старый топчан в углу летней кухни, и мир сужается до нас двоих. Её тело подо мной — горячее, живое, отзывчивое на каждое прикосновение. Я целую её шею, плечи, спускаюсь ниже, чувствуя, как она дрожит, когда мои ладони скользят по её бёдрам, раздвигая их. Соня обхватывает меня ногами, прижимаясь ближе, и в этот момент между нами нет больше никаких барьеров. Я вхожу в неё медленно, глубоко, ощущая, как она обволакивает меня всей своей теплотой, как её дыхание сбивается в такт с моим. Каждый толчок — это не просто движение, это выплеск всего того, что мы прятали: желание, нежность, злость на самих себя за то, что так долго сдерживались.

Гроза снаружи беснуется, молнии вспыхивают одна за другой, освещая её лицо в моменты наивысшего наслаждения — приоткрытые губы, полузакрытые глаза, капельки пота на висках. Она шепчет что-то невнятное, впивается пальцами мне в спину, и я ускоряюсь, чувствуя, как внутри неё нарастает та же волна, что и во мне. Мы движемся в едином ритме, будто гроза управляет нами, — страстно, яростно, но при этом невероятно близко. Её тело напрягается, выгибается дугой, и я ловлю её стон губами, сам срываясь следом в ослепительную вспышку удовольствия, которое разливается по каждому нерву.

Потом мы лежим на старом топчане в углу летней кухни, дождь стихает до мягкого шелеста, и я держу её в своих объятиях, вдыхая запах мокрых волос и грозы. И думаю, что если это и есть та самая катастрофа, которой я боялся всё это время, то я готов попадать в неё снова и снова.

— Это была плохая идея, — шепчет Соня мне в грудь, но голос у неё звучит так, будто она в это не верит.

— Худшая, — соглашаюсь я, целуя её в макушку.

Соня

Я прихожу домой уже затемно, стараясь проскользнуть незаметно, но мама поджидает на кухне с чашкой чая.

— Где тебя носило в такой ливень? Ты вся будто из речки вылезла.

— Пряталась у Дементьевых. Гроза застала, — вру я, чувствуя, как краснею.

Я поднимаюсь к себе в комнату и падаю на кровать, глядя в потолок и переживая заново каждую секунду прошедшего вечера, и мне одновременно и стыдно, и невыносимо, оглушительно хорошо. Всё тело у меня гудит, будто через него пропустили лёгкий ток, и даже самые обычные вещи — скрип половиц, шорох занавески на сквозняке — ощущаются сегодня острее, ярче, будто кто-то повысил громкость всего мира разом. Гриша Дементьев. Мой босс. В летней кухне, во время грозы.

Я прижимаю ладони к горящим щекам и чувствую, как внутри меня одновременно бушуют самые противоречивые чувства, какие только могут ужиться в одном человеке: восторг, от которого хочется смеяться в голос, и липкий, холодный страх, что я сделала непоправимую глупость. Сердце колотится так, будто я всё ещё стою под тем ливнем, а не лежу под сухим бабушкиным одеялом. Я закрываю глаза и снова чувствую тепло его рук, слышу дождь, барабанящий по крыше, вижу его лицо в свете единственной тусклой лампочки. И от этого воспоминания у меня внутри разливается такая нежность, что даже страх на секунду отступает, уступая место чему-то куда более огромному и пугающему одновременно.

Что я творю?

Самое страшное — я даже не жалею. Но потом, где-то на грани сна, всплывает другое, серьёзное лицо, с тёмными внимательными глазами. И тот самый момент в вишнёвом саду, который так и остался незавершённым.

Максим.

Я переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, но сон не идёт ещё долго. Потому что где-то в глубине души я понимаю: то, что случилось сегодня в летней кухне, не решило ничего. Оно только всё усложнило — теперь у меня в голове не один Дементьев, а сразу двое, и оба этим летом умудрились пробить броню, которую я строила полгода.

За окном стихает дождь, капли редко и лениво стучат по жестяному отливу, и в этой почти полной тишине я вдруг отчётливо слышу собственное сердцебиение — быстрое, взволнованное, будто оно до сих пор не может определиться, к кому именно так отчаянно рвётся. Я прижимаю ладонь к груди, будто пытаясь его унять, и шепчу в темноту, обращаясь то ли к себе самой, то ли к обоим сразу:

— Это временно. Это просто лето. В сентябре всё вернётся на свои места.

Но даже произнося эти слова, я отчётливо чувствую, насколько неубедительно они звучат даже для меня самой.