Максим

Я замечаю, что с Гришей что-то не так, ещё за завтраком. Он слишком тихий для человека, который обычно не может пяти минут прожить без шутки, слишком задумчиво ковыряет вилкой яичницу, слишком часто смотрит в окно, будто ищет там ответ на какой-то невысказанный вопрос. Меня весь день не отпускает странное, тревожное чувство, будто в воздухе повисло что-то важное, что вот-вот должно проясниться. И я даже не подозреваю ещё, насколько близко к правде это ощущение. Вечером я нахожу Гришу на крыльце, куда он вышел якобы покурить, хотя не курит уже пять лет.

— Выкладывай, — говорю я, садясь рядом.

Гриша долго молчит, глядя в темнеющее небо, а потом произносит тихо, без обычной бравады:

— Я влюбился, Макс. По-настоящему. В Соню. И вчера, во время грозы... в общем, кое-что случилось. Между нами.

Я киваю медленно, чувствуя, как внутри у меня одновременно поднимается что-то тёплое и что-то очень болезненное, о чём я боюсь думать прямо сейчас.

— Я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь к ней, Макс. Я видел, как ты на неё смотришь. Ещё в офисе видел, если честно.

Я молчу, потому что отрицать бессмысленно.

— И что мы будем с этим делать? — спрашиваю я наконец.

— Не знаю, — честно признаётся Гриша. — Я знаю только одно: я не хочу с тобой из-за неё воевать. Ты мой брат. Я не собираюсь ссориться из-за девушки, даже если девушка — самая невероятная из всех, кого я встречал.

— Пусть решает она, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем любое деловое решение за последние десять лет. — Мы не будем воевать. Мы не будем давить. А там видно будет.

Мы сидим на крыльце ещё долго, молча, глядя на звёзды, каждый думая о своём, но объединённые одним и тем же именем, которое теперь занимает слишком много места в голове у обоих.

Через два дня дядя Толя затевает собирать сено, и вся деревня, кажется, срывается помогать. Соня приходит с граблями, в старой соломенной шляпе, и уже через час понимает, что городская офисная выносливость и деревенская физическая работа — две абсолютно разные вселенные. Я работаю неподалёку, без рубашки, с вилами в руках, и стараюсь не думать о том разговоре с Гришей, но получается плохо. Каждый раз, когда я смотрю на Соню, внутри что-то ноет.

К вечеру мы почти закончили, и все стали расходиться по своим делам. Я оказываюсь в тени стога вместе с ней, потому что, кажется, вселенная снова решила дать нам второй шанс, который я в этот раз не собираюсь упускать.

— Устала? — спрашиваю я, протягивая ей бутылку воды.

— Умираю, — честно признаётся она, падая в мягкое сено. — Как вы, городские мажоры, так ловко справляетесь?

— Дед научил. Единственное место, где отец не мог до меня дотянуться со своими планами на моё будущее.

Она смотрит на меня, на то, как в моих глазах, обычно таких закрытых, сейчас проступает что-то по-настоящему уязвимое. И я впервые за долгое время не пытаюсь этого спрятать. Внутри у меня что-то медленно, со скрипом отпускает — та самая многолетняя привычка держать лицо, держать спину, держать дистанцию даже с самим собой.

— Я слышала про Аллу Бондарь, — говорит она тихо. — Прости, если это не моё дело.

Я молчу долго, вертя в руках соломинку.

— Отец решил, что я должен на ней жениться, чтобы закрепить контракт. Одиннадцать собак — это всё, что я о ней знаю. И больше знать не хочу.

— А ты хочешь чего-то другого? — спрашивает она тихо.

Я поворачиваюсь к ней, и в моих глазах, должно быть, столько всего, что у неё перехватывает дыхание.

— Да, — говорю я просто. — Я хочу.

Я знаю про Гришу. Знаю, что должен, наверное, отступить, дать брату дорогу. Но когда я тянусь к ней медленно, давая ей время, она не отстраняется — наоборот, подаётся навстречу. И когда мои губы наконец касаются её губ, всё вокруг — жара, усталость, запах свежескошенного сена, все мои разумные доводы — исчезает.

— Это было... — начинает она, отстранившись.

— Неправильно, — говорю я. — Нет. Правильно. Впервые за долгое время что-то кажется мне абсолютно правильным.

Она не отвечает словами. Вместо этого притягивает меня за воротник рубашки, и я понимаю: сегодня я не отступлю так просто, как отступил в вишнёвом саду.

Мои руки скользят по её спине, прижимая ближе, и мы падаем в стог сена. Мягкие, колючие стебли обволакивают нас, как живое ложе. Соня подо мной — горячая, дыхание сбивчивое, глаза потемневшие от желания. Я целую её жадно, глубоко, чувствуя, как её пальцы путаются в моих волосах, как она выгибается, когда мои губы спускаются ниже — к шее, к груди, которую я открываю дрожащими от нетерпения руками. Кожа у неё солоноватая от дневного пота, пахнет сеном, солнцем и чем-то невыносимо своим.

Я снимаю с неё оставшуюся одежду медленно, наслаждаясь каждым открывающимся сантиметром. Она помогает мне с моей рубашкой, и вот мы уже кожа к коже, в этом золотистом, пахучем море сена. Мои ладони скользят по её бёдрам, раздвигая их, и когда я вхожу в неё — медленно, глубоко, — Соня выдыхает мой имя так, будто оно жгло ей язык. Это ощущение — её тепло, её теснота, её дрожь — сводит меня с ума. Я начинаю двигаться, сначала сдержанно, потом всё сильнее, в такт тому огню, что разгорается между нами.

Солнце пробивается сквозь стебли, освещая её лицо в моменты, когда она запрокидывает голову и стонет — тихо, но так искренне, что у меня внутри всё переворачивается. Её ноги обхватывают мои бёдра, ногти впиваются в спину, и мы движемся вместе, будто пытаемся слиться полностью. Каждый толчок несёт волну острого, сладкого удовольствия, которое нарастает, как приближающаяся гроза. Я чувствую, как она напрягается подо мной, как её тело начинает пульсировать в ритме моего, и тогда я позволяю себе сорваться — глубоко, мощно, растворяясь в ней целиком.

Мы кончаем почти одновременно: она выгибается дугой, прижимаясь ко мне всем телом, а я прячу стон в её шее, обнимая так крепко, будто боюсь, что она исчезнет.

Потом мы лежим в сене, и я держу её в своих руках, и надо мной висит только небо и вина — огромная, тяжёлая. Потому что где-то на другом конце деревни спит мой брат, которому я вчера сказал: «Пусть решает она». Только я не был готов к тому, что она решит хотеть нас обоих. И я не знаю, как теперь смотреть Грише в глаза.

— Максим, — тихо говорит Соня, будто прочитав мои мысли. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Про вчерашний вечер. Про грозу.

— Я знаю, — говорю я тихо. — Гриша мне сказал.

Она замирает в моих руках, и я чувствую, как напрягается каждая мышца её тела, будто она готовится либо расплакаться, либо оттолкнуть меня — я и сам толком не понимаю, чего боюсь больше.

— И ты всё равно...

— И я всё равно, — говорю я, целуя её в макушку, хотя внутри у меня буря. — Потому что не смог иначе. Хрясь — так это, кажется, называется. Со мной случилось то же самое, что и с ним, только чуть раньше, в вишнёвом саду. Просто я трус, а он смелее меня оказался.

Мы лежим в сене ещё долго, и я слушаю, как медленно, размеренно бьётся её сердце под моей ладонью. Я думаю о том, что впереди у нас троих — очень трудный, очень честный разговор, который откладывать больше нельзя.