Гриша

Санёк, Димон и Вовчик оказываются на удивление отличной компанией, стоит только пережить первые полчаса, в которые они прощупывают нас вопросами:

— А зарплата у вас в городе какая?

Мы с Максимом проходим этот деревенский фейс-контроль благодаря тому, что не чураемся забить с ними гвоздь-другой и не морщимся от мутной банки самогона из багажника Вовчика.

— А ты чего к Соньке Величко присматривался на танцах? — вдруг спрашивает Димон, глядя на меня с прищуром.

— Просто заметил. Красивая девушка, — говорю я максимально нейтрально, чувствуя, как во мне закипает что-то, очень похожее на ревность к самому вопросу.

Вечером у костра на берегу речки Соня оказывается рядом со мной на бревне, я незаметно накидываю ей на плечи свою куртку, а Максим, освещённый пламенем, рассказывает историю про то, как в детстве его забодал бык, и все хохочут. Потом все расходятся парами в темноту, и Максим с Соней неожиданно остаются у костра одни, пока я показываю один аккорд на гитаре Санька в стороне.

Краем глаза я наблюдаю за ними обоими, за тем, как между ними растёт то самое напряжение, которое я и сам прекрасно знаю по себе, и внутри у меня одновременно ворочаются два совершенно разных чувства. Одно — братское, тёплое, желает Максиму того же счастья, какое, кажется, начинает потихоньку находить и он сам, вопреки всей своей ледяной сдержанности. А другое, куда менее благородное, — колется где-то под рёбрами острой, предательской ревностью, потому что я и сам, чего уж греха таить, думаю только об одной девушке, которая сейчас сидит у огня рядом с моим родным братом, а не со мной.

Соня

Деревенское «радио» работает быстрее любого корпоративного мессенджера. Уже через неделю Кристина — бойкая, симпатичная, с косой до пояса — начинает появляться у ворот дяди Толи с завидной регулярностью. А её подруга Алина переключается на Гришу с той же тактикой, только вместо яиц приносит домашнюю наливку «на пробу». Я прохожу мимо с вёдрами воды именно в тот момент, когда Кристина устраивается на скамейке рядом с Максимом слишком близко. Замедляю шаг ровно на секунду, чувствую острый, неприятный укол где-то под рёбрами и ускоряюсь, вскинув подбородок с наигранным равнодушием.

Вечером я яростно натираю посуду, будто она мне лично что-то сделала.

— Ты чего такая смурная? — спрашивает мама.

— Ничего. Просто устала.

Весь вечер что-то тяжёлое и колючее ворочается у меня внутри, будто я проглотила целую пригоршню репейника, и никакая работа по хозяйству не помогает от этого отвлечься. Позже, лёжа в постели, я честно признаюсь себе: дело не в том, что я ревную Максима к Кристине. Дело в том, что я ревную его вообще к любой, кто может открыто, при всей деревне, сидеть с ним рядом на лавочке. А я вынуждена делать вид, что мы едва знакомы. И когда я вспоминаю, как Алина носит наливку Грише, у меня внутри тоже что-то нехорошо сжимается.

Кажется, у меня серьёзная проблема. И имя ей — не один мужчина, а сразу два.

Я лежу в темноте, разглядывая трещину на потолке, которую знаю наизусть ещё с детства, и пытаюсь по-честному разобраться в том хаосе, что творится у меня внутри. С Максимом всё понятно — вернее, ничего не понятно, но хотя бы предсказуемо — тянущее, тревожное чувство, будто я стою на краю обрыва и одновременно боюсь и хочу прыгнуть. А вот с Гришей всё иначе — легче, теплее, и от этого ещё страшнее. Потому что получается, что моё сердце, оказывается, способно на два совершенно разных вида любви одновременно, и я понятия не имею, что с этим знанием теперь делать.

Максим

Деревня раз в году устраивает спортивный праздник — перетягивание каната, бег в мешках, метание валенка на дальность. Я с азартом записываюсь в команду вместе с Гришей, Саньком, Димоном и Вовчиком. Утро выдаётся ясное, прохладное. Я надеваю старую футболку дяди Толи вместо привычной деловой рубашки, и вдруг ловлю себя на абсурдной, почти детской радости — будто мне снова десять лет и впереди целый день беззаботных игр, а не переговоров с инвесторами. Соня стоит на стороне зрителей вместе с подругами и болеет за обе команды одновременно, что вызывает у меня улыбку, которую я даже не пытаюсь скрыть.

Мы с Гришей оказываемся на противоположных концах каната в разных командах — организаторы разделили родню специально — и весь турнир превращается в братскую битву, наполненную таким количеством смеха и подколок, что я не помню, когда в последний раз так веселился. Мы падаем оба, когда канат в решающий момент рвётся пополам, и весь луг взрывается смехом, включая Соню, которая хохочет так искренне, запрокинув голову, что у меня внутри всё замирает от нежности.

После соревнований устраивают импровизированное чаепитие на траве, и я ловлю момент, чтобы сесть рядом с ней, пока Гриша занят тем, что демонстрирует местным пацанам какой-то трюк с мячом.

— Хорошо повеселился? — спрашивает она, протягивая мне кусок пирога.

— Очень, — честно признаюсь я. — Не помню, когда в последний раз просто играл. Не работал, не решал, не подписывал. Просто играл.

— Это, кажется, называется «жить», — говорит она с мягкой улыбкой.

Соня

Кристина подстерегает меня на следующий день у магазина, скрестив руки на груди с видом человека, который не намерен уходить, пока не выскажется.

— Я всё видела, — говорит она без предисловий. — Ты и Максим вчера так мило ворковали. Не думай, что деревня слепая, Соня Величко.

Я чувствую, как у меня внутри всё холодеет от паники, но она вдруг вздыхает и качает головой, и вся её решительность куда-то испаряется.

— Я хотела разозлиться, — признаётся она. — Правда хотела. Я строила планы на Максима. А потом смотрю на вас — и понимаю, что он на тебя смотрит так, как никогда бы не посмотрел на меня. Так что не переживай. Я не собираюсь никому ничего рассказывать.

— Спасибо, — говорю я тихо, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Только объясни мне одну вещь, — она прищуривается. — Их же двое. Я видела и Гришу рядом с тобой. Ты правда... с обоими?

Я открываю рот, закрываю, снова открываю, не находя ни одного вразумительного ответа.

— Я не знаю, — признаюсь я честно. — Я знаю только, что не могу перестать думать ни об одном из них.

Кристина качает головой, но не осуждающе, а скорее с сочувствием, и уходит. Я стою у магазина, чувствуя, как земля подо мной, кажется, стала чуточку устойчивее — хотя бы один человек в деревне знает правду и не собирается её разрушать.