Гриша

На следующий день я нахожу повод оказаться у Сониного дома — якобы дядя Толя послал спросить, не найдётся ли у тёти Вали лишних банок для варенья.

Соня выходит навстречу с тяпкой в руках, вся перепачканная землёй, с косынкой на голове — совсем не похожая на ту безупречно собранную ассистентку, что подаёт мне утренний кофе на планёрках. И от этого несоответствия у меня внутри что-то тепло переворачивается. Настоящая, растрёпанная, без единого грамма макияжа, она нравится мне в сто раз больше своей глянцевой офисной версии. Это открытие пугает меня едва ли не сильнее, чем сам факт нашей случайной встречи в одной деревне.

— Гриша, ты чего сюда припёрся? Мы же договорились не пересекаться!

— Мы договорились не афишировать, что знакомы, — поправляю я. — Кстати, банки нужны, тётя Оля варенье закатывает.

— Гриша, серьёзно. Если тётя Зоя узнает, что я вообще-то работаю на тебя, она мне всю плешь проест расспросами.

— А если я скажу, что мне просто скучно чинить крышу без твоих остроумных комментариев? — спрашиваю я, прислоняясь к забору.

Она смотрит на меня долго, будто не верит ни единому слову, и, честно говоря, правильно делает.

— Иди за банками, Гриша, — говорит она наконец, качая головой, но уголок её губ предательски вздрагивает в улыбке. — И держись от меня подальше. Ради нас обоих.

Я иду за банками, чувствуя, как внутри у меня разгорается то самое тёплое, безрассудное упрямство, которое всегда подводило меня к самым важным решениям в жизни — и деловым, и личным. Держаться подальше — это последнее, что я собираюсь делать этим летом.

Соня

Следующие несколько дней превращаются в сюрреалистический спектакль, в котором я одновременно играю роль беззаботной дочки тёти Вали и роль человека, отчаянно пытающегося не выдать, что двое самых завидных холостяков города — мои непосредственные начальники. Внутри у меня будто поселяется два разных человека сразу. Один — спокойный, деревенский, который полет грядки и хохочет над бабулеными присказками. Другой, тайный, живёт исключительно ради тех редких секунд, когда голос одного из братьев доносится через забор, и всё моё существо вытягивается в сторону, как подсолнух к солнцу, помимо всякой воли и здравого смысла. Утром я слышу через забор, как дядя Толя гоняет племянников, и невольно прислушиваюсь к голосу Максима. Днём сталкиваюсь с Гришей у прилавка магазина, и мы оба делаем вид, что видимся впервые. Вечером сижу на крыльце и слышу с другого конца улицы знакомый низкий смех, от которого каждый раз замирает сердце.

— Ты чего вздыхаешь? — спрашивает меня баба Уля.

— Ничего, бабуль. Просто вечер красивый.

— Ага, — говорит баба Уля с таким выражением, что становится ясно: она знает больше, чем говорит. — Смотри, Софья, у нас в деревне долго секреты не живут.

Тётя Оля просит меня помочь собрать вишню — Максим с Гришей заняты крышей сарая до обеда, но потом присоединятся. Вишнёвый сад гудит пчёлами и пахнет так сладко, что кружится голова. Я забираюсь на низкую скамеечку, тянусь за верхними ягодами, и в этот момент за спиной раздаётся знакомый голос:

— Так вы упадёте.

Максим стоит внизу в рубашке. Рукава закатаны и я вижу руки, которые за неделю деревенской жизни успели покрыться загаром и мелкими царапинами от работы. Скамеечка предательски качается, я хватаюсь за ветку, роняя половину собранной вишни, и он оказывается рядом раньше, чем я успеваю испугаться по-настоящему. Большая тёплая ладонь ложится мне на талию, придерживая.

— Держитесь крепче, — говорит он тихо, и его голос звучит совсем иначе, чем на планёрках.

Он помогает мне спуститься, и когда я оказываюсь напротив него, так близко, что вижу капельки пота на его виске, между нами повисает тишина.

— Соня, — говорит он тихо, впервые называя меня по имени без отчества, без должностного холода.

— Максим, — отвечаю я так же тихо, и мне кажется, что весь вишнёвый сад затаил дыхание вместе с нами.

Он поднимает руку, будто хочет убрать прядь волос с моего лица, и на секунду — на одну короткую, оглушительную секунду — я думаю, что сейчас произойдёт то, чего я боялась и хотела одновременно с той самой минуты, как впервые увидела его в переговорной полгода назад. Но тут со стороны дома раздаётся громкий голос тёти Оли:

— Максим! Гриша тебя зовёт на крышу!

Максим отдёргивает руку так резко, будто обжёгся.

— Мне нужно идти, — говорит он, и голос его снова становится ровным, деловым.

— Иди, — киваю я, хотя внутри у меня всё ещё продолжается землетрясение.

Он уходит, а я стою среди вишнёвых деревьев с корзинкой в руках, и сердце у меня колотится так гулко, что кажется, его слышно на весь сад. Пальцы, которых он коснулся, ещё горят, будто на них осталось невидимое клеймо. Я поднимаю руку, чтобы посмотреть на неё — глупо, по-детски, но иначе я не могу справиться с этим ощущением, что за одну секунду вся моя жизнь свернула на какую-то совсем другую, незапланированную дорогу. Я понимаю одну простую, пугающую вещь: месяц отдыха от боссов только что превратился в нечто совершенно, катастрофически другое. И часть меня — та самая, трезвая, разумная часть, которая полгода помогала мне держать дистанцию в офисе, — вопит, что нужно немедленно, сейчас же взять себя в руки. А другая часть, гораздо более громкая в этот момент, просто хочет снова почувствовать его ладонь у себя на талии.

Весь оставшийся день я хожу сама не своя — роняю то тряпку, то вилку за обедом, отвечаю маме невпопад, а один раз ловлю себя на том, что улыбаюсь в пустоту, вспоминая, как звучал его голос, когда он произнёс моё имя. И баба Уля, конечно же, замечает это раньше всех, окидывая меня долгим, испытующим взглядом поверх очков, от которого мне хочется провалиться сквозь пол.