Песок под ногами был прохладным и невесомым, словно истолченный в пыль лунный свет. «Песчаная Вуаль» осталась позади, мерцая на границе каньона гигантским, беззвучным занавесом, скрывавшим спящий город. Здесь, снаружи, мир был иным — безграничным, безмолвным и откровенно пугающим в своем первозданном величии.

Зори, выпущенная на волю, бесшумно неслась впереди, ее огненный хвост был похож на вторую, меньшую луну, плывущую над барханами. Нами шел с той же привычной, беззвучной уверенностью, что и в их первое путешествие. Агес следовала за ним, чувствуя, как грубая ткань рубахи трется о кожу, а в ушах стучит кровь. Безумие. Это было чистейшее безумие — выйти ночью в пустыню с наследником, который, судя по всему, и не думал уходить «ненадолго».

Они шли около часа, удаляясь от мерцающего купола Вуали. Ландшафт менялся, ровные волны дюн сменились холмистой местностью, испещренной причудливыми скальными останцами, которые в лунном свете отбрасывали длинные, искаженные тени. Зори внезапно замерла впереди, ее уши насторожились, а хвост опустился, став почти невидимым в темноте. Нами поднял руку, и Агес послушно остановилась.

Он что-то негромко сказал лисице, и та, прижавшись к песку, поползла вперед, сливаясь с рельефом. Через несколько минут раздался ее тихий, шелковистый посвист. Нами кивнул и жестом велел Агес подойти.

Они подползли к гребню высокой дюны и заглянули вниз. Агес с трудом сдержала возглас.

Внизу, в широкой песчаной чаше, окруженной кольцом темных скал, лежали десятки огромных, приземистых существ. Их полупрозрачные панцири цвета темного янтаря и карамели мерцали в лунном свете, словно гигантские, небрежно разбросанные самоцветы. Они лежали тесными группами, их массивные бока медленно и ритмично вздымались в глубоком сне. Воздух над лежбищем был сладковатым и теплым, пахнущим парным молоком, пылью и чем-то неуловимо ванильным.

— Красиво, да? — тихо произнес Нами, его голос прозвучал как скрежет песка под ветром. — Мы называем их Карамельниками.

Агес лишь кивнула, не в силах оторвать взгляд от фантастического зрелища.

— Это самки. Они держатся стадом. Самцы — одиночки, прибиваются ненадолго, — так же кратко пояснил он. Потом его фиолетовый взгляд скользнул по ее лицу, и в уголках его губ дрогнула тень усмешки. — Нам нужно их подоить.

Агес медленно повернула к нему голову. Ее мозг отказался обрабатывать эту информацию. Она снова посмотрела на гигантских, спящих в песке существ, каждое из которых было размером с небольшой глидер, а потом — на Нами.

— Подоить? — ее голос прозвучал хрипло и невероятно громко в окружающей тишине. Она тут же сглотнула, боясь потревожить стадо.

Нами фыркнул, видя ее абсолютное, неподдельное изумление.

— Именно. Пока они спят. Это единственный способ.

— Но... как? — прошептала Агес, с ужасом представляя, как она подходит к одной из этих махин с воображаемым ведерком.

В ответ Нами снял с плеча свою кожаную сумку и достал оттуда не предмет, а скорее устройство. Несколько гибких, прозрачных трубок, соединенных с компактным насосом и плоской колбой из матового полимера.

— С помощью этого. Не бойся, обычно они спят крепко и не просыпаются.

— Обычно?

— Ну да. Случались порой и непредвиденные ситуации — он встал во весь рост. — Иди за мной. И не шуми. Зори будет следить.

Сердце Агес заколотилось где-то в горле. Это превосходило все границы ее понимания. Выйти в пустыню ночью — уже безумие. Подкрадываться к стаду гигантских песчаных слизней — безумие в квадрате. Помогать доить их — безумие в кубе.

Но Нами уже спускался вниз, по склону дюны, его движения были плавными и бесшумными, как у самой Зори. Он не оглядывался, не проверял, идет ли она. В его уверенности была безжалостная, неопровержимая логика пустыни: либо ты идешь, либо остаешься один.

И Агес, сжав кулаки и послав к черту все гаваардские условности и приличия, поползла за ним.

Песок под ладонями был ледяным. Каждый ее шаг, каждый шорох одежды казался ей оглушительным хрустом на фоне мерного, сопящего дыхания спящего стада. Они приблизились к одной из самок на окраине. Близко существо казалось еще более огромным. От него исходило сухое, согревающее тепло, а сладковатый запах стал почти осязаемым.

Нами присел на корточки у бока карамельника, его движения были выверенными и спокойными. Он достал из сумки не только трубки с насосом, но и свернутую плотную емкость — не колбу, а нечто вроде гибкого бурдюка из того же матового полимера. Развернув его, Агес с удивлением оценила его объем — литров на десять, не меньше.

Именно в этот момент, наблюдая, как его пальцы уверенно собирают конструкцию из трубок и закрепляют приемник на едва заметном сосцевидном отверстии в нижней части панциря самки, Агес вдруг поймала его взгляд, скользнувший к ней в полумраке. В этих фиолетовых глазах, плескался азарт. Острая, живая искорка риска. Ему нравилось это. Нравилась эта ночная вылазка, этот запретный промысел, эта игра с опасностью прямо под боком у спящих исполинов. Он получал от этого удовольствие.

Нами включил насос. Аппарат заработал с едва слышным, высокочастотным жужжанием. По прозрачным трубкам, мерцая в лунном свете, побежала густая, бело-золотистая жидкость. Сладковатый аромат усилился.

Первого карамельника они «обслужили» без происшествий. Существо лишь глубже вздохнуло во сне, и Агес чуть не отпрыгнула назад, но Нами лишь коротко кивнул, отсоединяя полный бурдюк и переходя ко второй самке.

Со второй тоже все обошлось. Дрожь в руках у Агес поутихла, уступая место странному, почти профессиональному интересу к работе устройства. Она уже следила за показаниями миниатюрного индикатора на насосе, когда Нами переполз к третьей, самой крупной самке, лежавшей чуть в стороне.

Именно с ней что-то пошло не так.

Возможно, насос в этот раз работал громче. Возможно, они потревожили ее. Агес, помогая Нами закрепить трубку, нечаянно задела край ее панциря. Песок под ними был теплее, а дыхание животного — более прерывистым.

И когда бурдюк был уже почти наполовину полон, огромный карамельник внезапно пошевелился.

Сначала это был лишь глубокий, клокочущий вздох. Потом его массивный бок вздыбился, заставив песок осыпаться с панциря. Крошечные глазки-бусинки под полупрозрачным щитком приоткрылись, и из них брызнул тусклый, желтоватый свет, полный сонного недовольства.

Нами мгновенно выключил насос, его пальцы стали разъединять защелки.

— Отходи, — его голос прозвучал не громче шелеста песка, но в нем впервые зазвенела сталь. — Медленно.

Но было уже поздно.

Карамельник, почувствовав инородный предмет на своем боку, издал низкий, вибрирующий гудок, больше похожий на звук огромного духового инструмента. Это был вопросительный и крайне недовольный сигнал.

И этот звук, густой и низкочастотный, пронесся по спящему стаду, как камень, брошенный в воду.

Одну за другой, исполинские твари стали шевелиться. Десятки желтых огоньков зажглись в темноте. Сопение сменилось нарастающим гулом пробуждающегося недовольства. Песок затрясся под ногами, словно при начале землетрясения.

Зори, стоявшая на страже, издала резкий, предупреждающий визг.

Нами рванул трубку, едва успевая свернуть аппарат. Он схватил почти полный бурдюк и толкнул Агес в спину.

— Беги! К скалам!

Агес, не помня себя от страха, рванула с места, обжигая легкие холодным ночным воздухом. Позади нарастал гул, словно просыпался не стадо животных, а сама пустыня. Песок, казавшийся таким мягким, теперь предательски цеплялся за сапоги.

Они неслись к черному силуэту скал, и Агес впервые в жизни по-настоящему почувствовала, что значит «бежать, не чувствуя ног». Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Она не оглядывалась, боялась, что увидит гигантскую тень, нависшую над ней.

Зори металась рядом, ее огненный хвост яростно взметался, освещая им путь на секунды. Вот и скалы. Нами, не сбавляя хода, втянул ее в узкую расщелину, куда вряд ли пролез бы человек покрупнее. Они втиснулись в холодный каменный карман, и Агес, наконец, обернулась.

Стадо не преследовало их. Исполины, поднявшись, переговаривались друг с другом низкими, ворчливыми гудками, медленно переминались с ноги на ногу, а потом, кажется, начали укладываться обратно. Опасность миновала так же внезапно, как и возникла.

И тут, в гробовой тишине их укрытия, Агес услышала странный звук. Сначала тихое, сдавленное похрюкивание. Потом — низкий, грудной смех. Она повернулась к Нами.

Он стоял, прислонившись лбом к холодному камню, и его плечи тряслись. Он смеялся от всей души, и на его смуглом лице, освещенном щелью между скал, был написан чистый, неподдельный восторг. Восторг человека, который только что играючи вышел из смертельно опасной ситуации и получил от этого колоссальное удовольствие.

В Агес что-то сорвалось. Весь ее страх, все напряжение последних минут выплеснулось наружу. Она с силой ткнула его кулаком в плечо.

— Это не смешно! — ее голос дрожал от ярости и остаточного адреналина. — Мы едва не погибли! Их же десятки! Они могли нас раздавить!

Нами перевел дух, его смех стих, но в фиолетовых глазах по-прежнему плясали веселые чертики. Он повернулся к ней, все еще улыбаясь до ушей.

— Они сонные и медленные, как валуны. Раздавить — это не про них, — он фыркнул. — А затоптать по неосторожности... могут. Но мы же убежали!

— Какая разница! — прошипела Агес, все еще не в силах успокоиться.

Нами посмотрел на нее, и его улыбка стала чуть мягче, но не исчезла. Он покачал головой, в его взгляде читалось какое-то странное, почти отеческое снисхождение.

— Агес, — произнес он, и в его голосе снова прозвучала знакомая ей по пустыне усталость от чужих условностей. — Не будь такой занудой.

Он потянулся к брошенному у ее ног бурдюку и встряхнул его. Внутри плеснулась густая, золотистая жидкость.

— И ради такого... — он добавил уже почти шепотом, и его взгляд снова стал серьезным, — можно и побегать.

— Это что, какое-то целебное снадобье? Топливо? Яд?

Он посмотрел на нее, и на его лице мелькнуло легкое удивление, будто ответ лежал на поверхности.

— Для десерта, — произнес он просто, как о чем-то само собой разумеющемся.

В голове у Агес что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, сдерживавший бурю. Она забыла о том, что она гаваардка, забыла о манерах. Впервые в жизни у нее возникло ясное, кристально чистое, почти примитивное желание. Желание поднять с земли увесистый камень и со всей силы ударить им по этой ухмыляющейся, самодовольной голове.

— Для... десерта? — повторила она, и каждый слог давался ей с трудом, словно она давила ими стекло. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась неподдельная, животная ярость. — Ты... ты чуть не угробил нас... ради десерта?

Ее пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она видела, как Зори, уловив ее тон, насторожилась и прижала уши. Но Агес было все равно. В этот момент она готова была растерзать их обоих.

Нами фыркнул. Не злобно, не насмешливо, а с какой-то снисходительной уверенностью знатока, которого не понимает несведущий. Его фиолетовые глаза, все еще светившиеся азартом, смотрели на нее с вызовом.

— Вот когда попробуешь «Слезу карамельника», — произнес он, и в его голосе снова зазвучали те же нотки, что и при слове «десерт» — почти благоговейные, — уже так возмущаться не станешь. Обещаю.

Он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что ярость в Агес не утихла, а достигла новой, ледяной точки кипения. Она больше не хотела его бить. Ей хотелось повернуться и уйти. Но она не могла. В кромешной тьме пустыни только этот безумец знал дорогу назад.

Она резко развернулась к нему спиной, упираясь взглядом в черный камень расщелины. Дышала она тяжело и прерывисто, пытаясь загнать обратно дрожь, что пробегала по ее спине.

— Отвези меня обратно, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас же.

— Ладно, хватит дуться, — его голос прозвучал прямо за ее спиной, гораздо ближе, чем она ожидала. В нем не было ни раздражения, ни насмешки. Скорее... усталое понимание. — Я бы никогда не сделал того, что могло бы по-настоящему причинить вред. Ни тебе, ни... — он сделал крошечную паузу, — ни другим моим друзьям.

Слово «друзья», сказанное так просто, задело в ней какую-то новую струну. Она не оборачивалась, но ее спина чуть разогнулась.

— Помню, мы с Киарой, — продолжал он, и в его тоне появилась теплая, ностальгическая нотка, — как-то раз решили прокатиться на спине у старого борнзеля, который пасся на окраине. Все нам говорили — не надо, он старый, вредный. А мы... мы подкрались к нему с двух сторон. Я отвлек, а она вскарабкалась. — Он тихо хмыкнул. — Он, конечно, скинул ее через три секунды. Прямо в колючий куст. А потом погнался за мной. Я от него полчаса по всему каньону улепетывал.

Агес молчала, слушая. Представляя себе эту картину — юного Нами и такую же юную, огненную Киару, и разъяренного ушастого исполина.

— Или вот... — Нами, казалось, вошел во вкус. — Однажды мы с ребятами нашли старый, заброшенный глидерный двигатель. Решили, что сможем его починить и устроить гонки. Чуть не взорвали пол-мастерской, когда неправильно подключили плазменный инжектор. Дым стоял столбом, все поседели... — он снова фыркнул, но на этот раз с явной усмешкой над самим собой. — Нас потом отмывали неделю. И запретили подходить к чему-либо сложнее молотка.

Он замолчал, давая ей переварить его слова. Агес все еще стояла к нему спиной, но ее кулаки понемногу разжимались. Эти истории... в них не было злого умысла. Была детская, почти инженерная жажда исследования. Та самая, что когда-то заставляла и ее тайком изучать схемы.

— Так что, — его голос снова стал серьезным, — поверь мне. Я знаю, где проходит грань между риском и глупостью. И я никогда не перейду ее. Жить то хочется. Так что сегодня все было под контролем.

Он перекинул тяжелый бурдюк через плечо с таким видом, будто это был законный трофей, добытый в честном бою.

— Ладно, — он повернулся, чтобы выбраться из расщелины. — Провожу тебя. А потом... может, еще куда-нибудь сгоняем. Если десерт, конечно, тебе понравится.

Он произнес это так просто, будто предлагал прогуляться до соседнего яруса, а не планировал новую авантюру. Ярость в Агес окончательно улеглась, оставив после себя лишь смутную усталость и щемящее чувство неловкости. Она медленно обернулась.

— Нами... — ее голос прозвучал тихо, почти застенчиво. Она смотрела на его спину, на темный контур на фоне звездного неба. — Почему... почему ты позвал именно меня?

Он остановился, но не оборачивался, словто разглядывая далекие огни города за Вуалью. Потом, тяжело вздохнув, он повернул к ней голову, и в скупом лунном свете она увидела усталое, почти обыкновенное лицо молодого человека.

— Потому что я до одури устал, Агес, — произнес он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Устал от вечных споров. От необходимости каждую секунду доказывать, что ты сильнее, умнее, правей. От этих... бесконечных соревнований, даже с друзьями. Кто лучше управляет глидером, кто метче стреляет, чье мнение весомее.

Он провел рукой по коротко остриженным волосам, и этот жест был таким человечным, таким уязвимым.

— Я их всех люблю. Киару, Вербета, Джамоса, Лианну, остальных. Но... — он запнулся, подбирая слова, — черт возьми, как же иногда хочется просто побыть с кем-то, с кем не надо соревноваться. Просто поговорить, не превращая все в спор.

Его фиолетовые глаза встретились с ее взглядом, и в них не было ничего, кроме усталой, горькой искренности.

— Ты не споришь, Агес. А когда говоришь — это потому, что тебе есть что сказать. А не для того, чтобы показать какая ты умная. Это, знаешь ли... здорово. Когда порой просто молча делают, что ты попросил и как ты попросил. А все другие комментарии — только по делу. Экономит время и нервы. Ладно, пошли.

Они шли молча. Зори из величественного и немного ленивого ферракана превратилась в игривого щенка. С тихим, повизгивающим урчанием она принялась носиться по склону дюны, оставляя за собой причудливые узоры из следов. Она подпрыгивала, пытаясь поймать невидимую мошку, зарывалась мордой в песок, а потом с резким выдохом разбрасывала его во все стороны, заставляя мельчайшие крупинки сиять в лунном свете. Ее огненный хвост, распущенный веером, метался из стороны в сторону, словно живое пламя.

Агес наблюдала за ней, и на губы сами собой наплыла улыбка. Она украдкой взглянула на Нами. Он, словн почувствовав, замедлил шаг и повернул к ней голову. В скупом свете звезд его фиолетовые глаза казались почти черными.

— Знаешь, — произнес он задумчиво, его голос прозвучал на удивление мягко. — Я так и не спросил. Как ты вообще оказалась одна посреди песков Ордела? Я видел остатки рухнувшего корабля и пассажиров. Живых там не было.

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в холодном воздухе.

— Расскажешь?

Вопрос застал ее врасплох. Прошло уже почти пять месяцев. Она думала, он знает. От Киары, из отчетов... Но, видимо, детали так и остались за кадром. А может, он просто никогда не интересовался. До этого момента.

Агес сглотнула. Воспоминания нахлынули разом, острые и болезненные: похороны отца, холодные глаза Идага, тесная каюта на корабле, лица пиратов, искаженные жадностью, отчаянный прыжок в глитер, падение в пески... И долгие часы отчаяния перед тем, как он нашел ее.

И тогда она начала говорить. Сначала неуверенно, подбирая слова на чужом языке, спотыкаясь и делая паузы. Она рассказала ему о завещании отца, о сорока семи процентах, о ненависти Идага.

— Он хотел... избавиться от меня, — прошептала она, глядя на свои руки, сжатые в кулаки. — Чтобы получить мое приданое. Каюта на корабле... была рядом с ионным двигателем. Это было... не случайно.

Она рассказала о своем побеге в вентиляцию. О нападении пиратов. О том, как она, дрожа от ужаса, активировала аэрогельный шлюз и запрыгнула в единственную доступную капсулу.

— Я почти не управляла... Глитер рухнул где-то здесь. А потом... пустыня. Солнце. Жажда. — Она замолчала, снова чувствуя на губах вкус песка и отчаяния. — Я думала, что умру. И тогда... тогда ты появился.

И по мере ее рассказа Нами не шевелился, но брови его сходились все ближе и ближе, а взгляд становился тяжелым и острым.

— Поэтому и выбора то у меня особо не было. Но мне здесь нравится.

— Дома никого, кроме Идага не осталось?

— Мама. Но ей лучше не знать, где я.

Эти слова повисли в ночном воздухе, густые и тяжёлые. Нами не ответил сразу. Он смотрел куда-то поверх её головы, на мерцающую дымку «Песчаной Вуали», и его лицо в лунном свете было резким, как у скального орла, высматривающего добычу.

— Ей лучше не знать, где ты, — медленно повторил он, и его голос звучал обдуманно, взвешивая каждое слово. — Но знать, что ты жива… ей нужно.

Агес почувствовала, как в горле встает комок. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да. Мама… должно быть, сходит с ума от горя, получив известие о крушении. Зная Идага, он наверняка уже объявил её погибшей, чтобы поскорее получить доступ к её доле наследства.

— Я подумаю, как передать ей весточку от тебя, — Нами нарушил молчание, повернув к ней свой фиолетовый взгляд. — Скажем, что ты жива, но не будем уточнять, где находишься. И может получится иногда отправлять ей короткие письма. Но за это, — его голос вновь приобрёл оттенок привычной, почти хищной уверенности, — ты будешь мне должна.

Агес насторожилась, предчувствуя новый виток безумия.

— Чем?

— Еще парой таких вот вылазок.

Он смотрел на нее, и в его глазах снова плясали те самые искорки азарта, что она видела у стада карамельников. Агес закусила губу. Согласиться на его условия, на его рискованные авантюры, в обмен на лучик света в кромешной тьме отчаяния её матери.

Она глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает лёгкие. Пахло песком, далёкими звёздами и сладковатым дымком их ночного приключения.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я буду должна тебе парой вылазок. И только. Больше не проси!

Нами фыркнул, коротко и пренебрежительно.

— Ты сама потом просить будешь, — заявил он с такой непоколебимой уверенностью, что у Агес снова закипела кровь. — Когда во вкус войдешь. А пока нам нужно потарапливаться, пока этот «десерт» не превратился в сладкий кирпич.

Он мысленно отдал команду, и через мгновение из темноты бесшумно выплыла антигравитационная платформа, зависнув в сантиметре от песка. Но вместо того, чтобы встать на нее, как полагалось, Нами развернулся и уселся на нее, свесив ноги с обеих сторон. Он похлопал ладонью по пространству перед собой.

— Садись.

Агес замерла, глядя на него с немым вопросом. Что-то подсказывало ей, что доверять ему как прежде... черевато очередными внеплановыми физическими упражнениями.

— Нами, я…

— Или пешком пойдешь? — перебил он, и в его фиолетовых глазах мелькнуло знакомое раздражение. — Садись, Агес.

Собрав всю свою волю, она неуклюже взгромоздилась на указанное место, стараясь не касаться его. Платформа мягко дрогнула, приняв ее вес. Нами сидел сзади, так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и слышала его ровное дыхание. Он снова мысленно дал команду, и платформа плавно тронулась, набирая скорость.

Скорость была головокружительной! Так быстро на платформе в городе передвигаться было невозможно. Ветер трепал ее короткие волосы, забирался под незастегнутый ворот рубахи и заставлял ежиться от холода. Городские огни приближались, но здесь, за Вуалью, они все еще были одни в огромном, безмолвном мире. Сидеть так, без опоры, чувствуя его пальцы на своей талии, было одновременно страшно и пьяняще. Она инстинктивно вцепилась пальцами в край платформы, чувствуя, как под ногами пустота и бегущая в темноте земля.

— Видишь? — его голос прозвучал прямо у нее над ухом, заставляя вздрогнуть. — Не умерла же.

Агес не ответила. Она сжала губы, глядя на убегающие из-под них барханы. И ненавидела его в этот момент. Ненавидела за его наглую уверенность, за этот безумный полет, за то, что он был прав — она не умерла. И за то, что где-то глубоко внутри, под слоем страха и ярости, пробивался странный, колючий восторг.

На следующее утро, едва переступив порог своей мастерской, Агес увидела на столе небольшой сверток из грубой, вощеной бумаги. Ни имени отправителя, ни опознавательных знаков — только ее рабочее имя, выведенное угловатым почерком.

Сердце екнуло. Она медленно развернула бумагу. Внутри, аккуратно уложенная в контейнер из матового полимера, лежала плитка цвета темного меда, испещренная тончайшими золотистыми прожилками. От нее исходил тот самый сладковатый, ванильно-пыльный аромат, что витал в воздухе над стадом карамельников. «Слеза карамельника».

Агес взяла плитку в руки. Она была тяжелее, чем казалось, и на ощупь напоминала полированный камень. Она отломила небольшой кусочек.

Вкус обрушился на нее не сразу. Сначала просто сладость, густая и глубокая, как мед с высокогорных пасек Карведеля. Но потом… Потом пошли оттенки. Теплый аромат печеного яблока, едва уловимая горчинка жженого карамелизованного сахара, пряная нота незнакомой пустынной специи. И что-то еще… что-то неуловимое, что напоминало о прохладе ночных песков, о блеске звезд над бескрайними дюнами, о том безумном, пьянящем чувстве свободы, когда они мчались на платформе сквозь темноту.

Она закрыла глаза, позволяя вкусу раствориться на языке, чувствуя, как последние следы сопротивления тают вместе со сладким кусочком. Черт возьми. Черт побери этого самоуверенного, авантюрного, невыносимого ордельца!

Уголки ее губ сами собой поползли вверх в крошечной улыбке. Она положила оставшуюся плитку обратно в контейнер, бережно завернула в бумагу и спрятала в ящик стола.

Может быть… может быть, ее долг Нами можно было бы увеличить. Еще на парочку таких вылазок. Чисто в исследовательских целях, разумеется.