Олег несколько раз оглянулся назад, будто надеялся увидеть за кустами чьё-то лицо. Я же смотрел только вперед, на серую линию забора, пустые вышки и зияющий проем ворот, которые так и не установили, не достроив стену периметра. Хотя, даже мне хотелось сделать шаг назад, причём это был не страх, а уже выученный «условный» рефлекс, когда всегда держишь в голове, что если на Скверне что-то выглядит «слишком хорошо», то это скорее всего далеко не так!

— Здравствуйте, я Виктор и я параноик, — привычно прошептал я себе под нос, но тут меня отвлек Олег.

— Неужели нам так повезло? — он подошел сбоку, винтовка была у него в руках и он жадно пожирал взглядом пустую, но всё же целую базу.

Я не ответил сразу, подбирая слова.

— Не торопись с выводами, на Скверне всё всегда совсем неочевидно, — сказал я наконец и сам услышал в собственном голосе то «стариковское бухтенье», которое так не любил у Маршала.

Мы неторопливо и осторожно прошли открытый участок перед стенами и вошли внутрь периметра через недостроенную ограду.

Внутри было тихо, здесь пахло мокрым железом, старым пластиком, маслом и чуть-чуть затхлостью. Запахом места, где обитало, хоть и недолго, человеческое племя.

Я остановился у первого контейнера и провёл ладонью по стенке. Под пальцами было холодно и гладко… пока я не нащупал царапины. Причём это не было одиночной царапиной, их была целая куча, как будто кто-то долго царапал поверхность контейнера. Олег увидел их одновременно со мной, но не спросил ничего, только сжал винтовку так, что побелели костяшки.

Царапины шли хаотично, как будто кто-то возил по металлу когтями, не пытаясь открыть, а просто проверяя его на прочность. В одном месте на углу контейнера металл был смят и чуть подогнут, словно его задело что-то массивное, причем это явно был не погрузчик.

— Они здесь были, — сказал Олег.

— Верно, — кивнул я. — Но ушли.

И мне вдруг стало легче, потому что сейчас я окончательно убедился в том, что Маршал оказался прав. Тварям не нужно железо, им нужны люди!

Я оглядел периметр: вышки, куски ограждения периметра, запертые контейнеры. «Пробуждение» молчало, и это молчание слегка нервировало, ведь я всё еще ожидал подвоха.

— Не расслабляемся, — приказал я.

Олег коротко кивнул. У него уже появилась привычка слушаться, и это хорошо, это помешает испытать ему страх или другие опасные эмоции.

Мы обошли периметр базы вдоль забора осторожно и без спешки. Меня не отпускало ощущение, что за нами смотрят. Однако, тварей здесь не было. Чей же это был взгляд? Понятия не имею…

— Ты чувствуешь? — спросил Олег тихо.

— Что?

Он помедлил с ответом, но всё же продолжил.

— Будто… нас тут ждали.

Я хотел отмахнуться, списать всё на нервы, но не стал. Олега я научился слушать так же внимательно, как и «Пробуждение». Его тревога иногда бывала точнее любого дара.

— Ну удачи… им, — попытался перевести всё в шутку я.

Мы дошли до складских контейнеров. Дверь поддалась не сразу, я ожидал замков или пломб, но тут всё было по-военному тупо: просто закрыто на засовы. Я дернул сильнее и дверь открылась, скрипнув слишком громко. Мы оба замерли на секунду, на две, но вокруг ничего не происходило. Вообще ничего.

Я выдохнул и шагнул внутрь, окинув взглядом внутреннее пространство. Всё выглядело буднично: Ряды ящиков, палеты, пластиковые канистры, серые коробки с маркировкой. Олег открыл первый ящик, заглянул внутрь, потом второй, потом третий.

— Здесь… — он не договорил.

Я прошёл дальше и увидел сам: запечатанные сухпайки аккуратными стопками, таблетки для воды, медицинские наборы, запасные фильтры, прочая хозяйственная мелочь. Запасные комбинезоны, обувь и даже постельное бельё. Всё это выглядело так, как и должно быть. Будто люди отсюда просто убегали и побросали то, что не смогли унести с собой.

Я прищурился, прикидывая.

— Грейн говорил, что тут еды из расчета на пятьсот человек почти на год, — сказал я.

Олег медленно повернулся. На его лице было робкое выражение надежды и радости.

— То есть…

— То есть с едой и водой у нас проблем не будет, — закончил я и позволил себе улыбнуться.

Олег выдохнул так, будто с плеч его свалился тяжелый груз.

— Значит, можно… поспать.

Слово «поспать» прозвучало почти неприлично, после всего того, что мы пережили ранее. Я закрыл ящик и задержал ладонь на крышке.

— Можно, — сказал я. — Но не сейчас.

Олег посмотрел на меня исподлобья.

— Ты же сам говорил…

— Я говорил, что жизнь у нас, похоже, налаживается, — перебил я. — Давай не будем искушать судьбу. Сначала всё проверим.

Я открыл второй контейнер, оружейный, и прошелся по нему, проверяя его стеллажи. Всё было на месте: смазка, комплекты для чистки, запасные магазины, патроны, гранаты. Отдельно лежали одноразовые тубусы гранатометов, которые показали свою эффективность даже против бронированных тварей Скверны. Олег снял винтовку со спины и зачем-то проверил крепление прицела. Пальцы у него слегка дрожали от облегчения, которое он не умел держать внутри.

— Виктор…

— Да.

— Может, здесь правда… безопасно?

Я хотел сказать «нет», чтобы он не слишком расслаблялся. Но язык не повернулся.

— Может, — признал я. — Но мы всё равно должны быть начеку.

Мы отошли от складских контейнеров, и я остановился, глядя на стоящий чуть особняком контейнер на самой верхней части холма. Контейнер коменданта почти не отличался от остальных: другой номер, чуть более крепкая дверь, поблёкшая табличка, ну и добротный навесной замок на петлях.

Да, я был частым гостем в этом модуле, но всё же есть протоколы и инструкции и, возможно, внутри могут быть ответы на некоторые мои вопросы.

Я задумчиво провёл пальцами по холодной дужке и прислушался к себе. Всё в норме.

— Олег, следи за периметром, — кивнул я на высокую вышку «кукушки» и он без возражений закинул винтовку за спину и полез вверх по лестнице.

Я вынул меч и невольно улыбнулся. Раньше, в другой жизни я бы, наверное, подумал, насколько это абсурдно вскрывать замок боевым клинком, наполненным силой. Но Скверна быстро «лечит» от лишних мыслей, у неё всё превращается в инструмент так же просто, как сапёрная лопата превращается в оружие. Я собрал в груди «Выброс» и коротко вбросил его в клинок, заставив его засветиться уже привычным лазурным сиянием, после чего просто отрубил железные петли.

Замок я подхватил второй рукой на лету, чтобы он не звякнул при падении. Кажется, привычка прятаться и осторожничать уже надежно поселилась у меня в голове.

— Добро пожаловать, комендант Виктор, — пробормотал я себе под нос.

Дверь открылась туго, и в лицо мне ударил знакомый человека: кофе и бумага, мыло и лёгкий «тёплый» запах работающего механизма. Всё было чётко на своих местах, стопка бумаги, ручка и острозаточенные карандаши. Ни единой пылинки так и не появилось в этом царстве порядка.

Хотя одна странность всё же была. На столе лежал исписанный бумажный лист. Он лежал аккуратно, ровно, в центре стола, так, чтобы его заметили первым.

Почерк Грейна узнавался сразу: ровные строки, короткие слова с чётким смыслом.

Здравствуй, Виктор!

Если ты читаешь это, значит ты вернулся на «Браво-7». Надеюсь, я жив, а мои люди в безопасности в «Гамма-4». Если нет — значит, такова была цена этого мира…

Я невольно ухмыльнулся, от невольного уважения; Грейн умел говорить о смерти так, будто это ещё один пункт какого-то отчёта, и в этом было что-то успокаивающее, потому что «отчёт» подразумевает порядок.

Дальше шли правила, и, в основном они касались моего будущего «режима молчания». Сухо, и по делу, Грейн описал правила выхода в эфир. Только слушать! Никаких попыток связаться с кем бы то ни было. Грейн сомневался, что за «изгоями» пошлют карательный отряд, но предлагал не рисковать. Самое ценное, что здесь было, это инструкция Грейна лично для меня. Он не знал, допустят ли его к командованию снова, но если он выйдет в эфир, то позывной у него навсегда останется прежним — Браво-7. И если у него будет, что сообщить мне, он обязательно попытается. Ну и сеансы связи по времени, чтобы я не пропустил, также в конце были собраны в аккуратную табличку. И ближайший из них должен был состояться через семнадцать минут.

Я отложил лист и открыл шкаф.

Папки стояли ровно, расставленные в соответствии с неведомым мне регламентом. Я пока не стал читать, потому что в этот момент важнее была не информация, а её отсутствие: ряды выглядели прореженными, как будто из шкафа вытащили самое ценное.

Я нахмурился и вышел наружу, оглядевшись. У стены слева стояла металлическая бочка, а внутри лежал серый, лёгкий пепел, ещё не слежавшийся, и когда я растёр щепотку между пальцами, он оказался «бумажным».

Грейн что-то сжёг. Судя по всему, таков протокол: базу оставляют— документы не достаются никому. Но рядом с бочкой я увидел лежащий на земле водонепроницаемый чехол, и это было странно. Как будто что-то вынесли сжигать, но в последний момент передумали.

Я достал из-под чехла тяжёлую книгу. На обложке стоял штамп:

«ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. СВЯЗЬ. ПРОТОКОЛЫ. АВАРИЙНЫЕ РЕЖИМЫ»

Я пролистал несколько страниц и понял структуру: схемы, позывные, окна связи, порядок включения, коды, предупреждения. И вот тут меня по-настоящему тронуло. Судя по всему, Грейн должен был сжечь и это, потому что это гипотетически могло попасть в руки других фракций, а не со всеми у Золотой Лиги были хорошие отношения.

Но он не сжёг, а оставил инструкции для меня, в нарушение правил и протоколов. Как оставляют нож человеку, которого выгнали в лес, просто чтобы у него был шанс дожить до утра.

При этом, судя по записке, изначально Грейн не собирался это делать, дав мне простейшую инструкцию, чтобы просто «слушать». Но потом, по какой-то причине передумал. И я в очередной раз подумал, что понимаю, почему Грейн так и не продвинулся по карьерной лестнице, пережив двенадцать Голодных игр. Он относился к протоколам слишком… по-человечески.

Я вернулся внутрь и продолжил осмотр. Во втором шкафу лежали бытовые вещи: кофе, сахар, спички. Я задержал взгляд на спичках и на секунду поймал себя на почти приятной картинке: горячая кружка, уже даже кажущаяся вкусной коричневая сладкая бурда в ней, тёплая койка. Но мотнул головой, сбрасывая наваждение. Еще не время.

Я зашел в следующий смежный отсек. Тихо гудел массивный техно-магический куб связи, в тусклом свете виднелись полупустые стеллажи. Я прошел дальше и, наклонившись, откинул металлическую крышку уже знакомого ящика. Внутри, на ребре, в специальных креплениях лежало три из пяти «Gladius».

Я улыбнулся. Не то, чтобы они мне были нужны, у меня прямо сейчас есть два, но я почему-то почувствовал себя немного уверенней.

Я на секунду задержался у узкой двери в глубине контейнера, той самой, что отделяла рабочую зону контейнера от небольшой жилой зоны коменданта, и где я не был ни разу. Я нерешительно потоптался около неё, а затем, решившись, толкнул её плечом и вошёл в спальню. Это был совсем маленький отсек, спартанский и вычищенный, никаким уютом здесь и не пахло, лишь привычной «грейновской» дисциплиной.

Койка была застелена аккуратно, по-военному, без единой складки. Два шкафчика для личных вещей стояли впритык к стене, поверхности — стерильные, чистые, без следов рук, без пыли, без той человеческой небрежности, которая обычно присутствует в спальнях.

И всё равно спальня не была пустой.

В углу, на нижней полке, лежала вещь, которая казалась здесь чужеродной. Это была фарфоровая кружка. Не железные кружки, которыми мы пользовались на базе и в которых при необходимости можно было подогреть пищу прямо на углях. Нет, эта кружка настолько выбивалась из привычной военной обстановки, что я аж на секунду впал в ступор.

Осторожно взял её в руки. Некогда белоснежная эмаль пожелтела от времени, а некоторые буквы частично стерлись, но тем не менее я без труда прочитал написанную фразу.

«Лучший папа на свете».

И в этот момент я чуть было не уронил кружку на металлический пол, когда меня буквально физически передернуло от нахлынувших чувств.

Я стоял с этой фарфоровой кружкой в руках, будто держал не хрупкий сосуд, а чужую тайну, оставленную нарочно на самом видном месте Меня накрыло простым, но таким неочевидным ранее открытием: все эти дни, сколько мы вообще были знакомы с Грейном, я воспринимал его только как коменданта, как хранителя порядка, почти робота, и ни разу, ни на секунду, не допустил мысль, что у этого человека могла быть жизнь вне смертоносных Мертвых миров.

И это даже не было моей ошибкой, так устроена жизнь, так устроены Игры: двенадцать высадок, двенадцать мясорубок, и если прикинуть грубо, это десятилетия, вырванные из нормального времени, примерно сорок лет не дома, сорок лет в мире, где «дом» это место, где тебя пока еще не убили. Когда ты столько лет живёшь в режиме коменданта, ты перестаёшь быть человеком даже для тех, кто рядом, и превращаешься в функцию, в механизм, в часть системы безопасности базы.

А теперь эта кружка, выцветшая, пожелтевшая, нелепая в своей теплоте, кричала о том, что руки «механизма» когда-то держали ребёнка, а глаза смотрели не только за порядком среди чужих людей, а в чьё-то маленькое и, такое родное, личико. И меня сейчас передёрнуло так, будто Скверна наконец-то нашла во мне слабое место и ткнула туда когтём, заставляя вспоминать то, что я не хотел вспоминать.

Память сама подкинула образ моего отца. Лорд-стратег экспедиционного корпуса Золотой Лиги, рыцарь-командор, глава клана Ястребов, граф Константин, человек, которого я большую часть времени видел в броне на теле и на душе. С тем ледяным спокойствием, которое у наследника должно было вызывать гордость, а на деле вызывало вечное ощущение, что я всё время не дотягиваю и никогда не стану «достойным»…

Я не мог представить его с такой кружкой, с этой детской, смешной надписью, это просто недостойно такого великого человека! И от этого сравнения мне стало ещё хуже, потому что я вдруг понял, что я, возможно, и не знаю, был ли мой отец «лучшим папой на свете», но точно знаю одно — у меня никогда не было возможности это узнать.

Я рассеянным взглядом смотрел на кружку и в груди что-то сжалось, сухо, как судорога и всё же я поймал себя на том, что не хочу ставить кружку обратно, я просто стоял и держал её, будто от этого в мире становилось чуть меньше холода.

И тут во мне поднялась злость. Холодная, яростная злость человека, который внезапно понял, насколько удобно для Империи превращать людей в служебные функции.

Золотая Лига, другие Великие государства и сама Империя забирала у нас время так же буднично, как забирают патроны на складе: двенадцать Игр, десятки лет вычеркнутых из жизни, и ты уже не мужчина, не сын и не отец — ты «комендант», «рыцарь-командор», «лорд-стратег», ты набор титулов и протоколов, ты плоть, которая должна выполнить задачу и постараться не умереть, не потому что тебя жаль, а потому что готовить тебе замену слишком долго и дорого. Пока кто-то наверху рисует красивые стрелочки на картах, у тебя где-то далеко проживает свою жизнь семья, растут дети и стареют родители, и им остаётся довольствоваться лишь тем, что ты возвращаешься живым… если возвращаешься вообще.

Я снова подумал об отце, очень амбициозном главе клана Ястребов, человеке, каждое слово которого звучало, как приказ, и с мерзким, почти физическим отвращением понял, что я не знаю, кем он был дома, потому что «дома» у него, возможно и не было. А я теперь стою на мёртвой базе, держу чужую фарфоровую кружку с детской надписью и чувствую, как меня корёжит от ненависти к тому, что именно делает из нас Империя. Мы уходим в Мертвые миры, чтобы возвыситься и добыть элериум. А возвращаемся… если возвращаемся — готовым рабочим инструментом для новых нужд Империи. И снова возвращаемся только для того, чтобы быть полезным…

Я аккуратно поставил кружку обратно, ровно туда, где она стояла ранее, и в это время снаружи раздался короткий свист. Я поспешил наружу, аккуратно притворив за собой дверь.

Олег был на вышке, винтовка прижата к плечу, лицо напряжено.

— Что? — спросил я.

— Сейчас ничего. Просто… мне показалось, что там кто-то двинулся.

Он показал пальцем на лес, и я прислушался: включив «Пробуждение»: действительно ничего. Но не верить Олегу у меня не было причины. Да, его «пробуждение» в разы слабее моего, но в его феноменальном зрении сомневаться не приходится.

— Продолжай наблюдение, — сказал я.

После чего вернулся в контейнер и подошел к радиоблоку. Рядом с массивным, старым прибором, изготовленным Император знает сколько времени назад, стояло приваренное к полу небольшое кресло и на полке лежали наушники с микрофоном — такие же массивные и нелепые, как и сам передатчик, изготовленный на стыке технологий и элериумной «магии». Я хмыкнул и нацепил наушники на голову, раскрыл, захваченную с собой книгу-инструкцию на нужной странице и вчитался в ровные строки.

Так, включить питание, дождаться усилившегося гудения, лампа сменила цвет с красной на желтую, повернуть ручку. Радио ожило тихим шорохом. Сначала были только помехи, но потом сквозь них прорезались голоса.

— … «Браво-двенадцать»… повторяю… нет ответа…

— … «Браво-семь» эвакуирована… Арест…

— … помехи… «Гамма-шесть» держится…

— … «Гамма-один» требую доклада…

Я ловил слова, как обрывки чужой жизни, мало что мог разобрать, но общий тон был тревожным и напряжённым. И интуицией я понимал только одно: у других всё плохо, и будет хуже…

Я снова полистал книгу в раздел «Неисправности и неполадки» и углубился в чтение. А вот это интересно! Мощность передатчика зависит от наличия достаточного количества «топлива». А «топливом» в данном агрегате был элериум. Сейчас передатчик работал примерно на двадцать процентов мощности, которые обеспечивались предварительно загруженным крохотным запасом элериумной пыли. Этой мощности, по расчетам организаторов Голодных игр, должно было хватить для начала. Ну а дальше? А дальше, дамы и господа, зачищайте элериумные зоны и у вас появится возможность связаться с любой базой на планете.

— Тебе просто нужно добыть элериум, Виктор! Легкотня! Как два пальца об асфальт! — я улыбнулся, припомнив очередную солдатскую шутку старого Ульриха — человека, бывшего мне большим отцом, нежели мой биологический отец.

Я выключил радио, закрыл книгу и спрятал её под стол. Снял наушники, аккуратно повесил их обратно на крюк и задержал ладонь на холодном корпусе радиоблока так, будто мог этим жестом прочувствовать древнюю техномагию. Связь действительно была, живые люди на Скверне всё еще были, и от этой мысли внутри становилось чуть теплее.

Снаружи уже потянуло ночной сыростью, рядом тихо шумела полноводная река, а ночь опускалась на базу тяжёлым плащом. И в этом сумеречном полумраке контейнеры выглядели не хранилищами припасов и жилыми модулями, а большими саркофагами, в которых просто еще не успели никого похоронить.

Я поднял голову к вышке.

— Олег! Спускайся. Будем заселяться, — окликнул я товарища.

Он слез быстро и почти бесшумно. Он уже не был похож на того безвольного человека, которого я «получил» себе в команду чуть пару недель назад. Всё же люди — существа крепкие и, имея совсем немного времени, они могут приспособиться к чему угодно. А говорят, тараканов трудно уничтожить!

— Куда заселяться? — спросил он наконец, оглядывая базу так, будто выбирал не помещение для сна, а место для последнего боя.

— В спальню Грейна, — ответил я и слегка скривился. Ведь это прозвучало дерзко и почти кощунственно, как будто я решил вломиться в чей-то чужой дом без спроса. — Мы всё равно будем спать по очереди. А отапливать маленький отсек проще. Дров тут точно больше, чем у организаторов Игр совести.

Олег коротко фыркнул, оценив неловкую шутку и мы принялись за работу.

Дров действительно было много; инициированные заготовили их заранее, рассчитывая на неполную сотню людей и мы с чистой совестью воспользовались этим запасом. Я проверил тягу, вычистил зольник, сложил щепу и поленья так, чтобы огонь взялся с первого раза, и когда пламя наконец поднялось, воздух в маленьком отсеке стал стремительно нагреваться, делая атмосферу внутри живой и почти домашней.

Я разогрел пайки, добавив воды и, пока они грелись, слушал, как потрескивают дрова и как завывает ветер снаружи. Тёплая пища оказалась до смешной простой вещью, которая мгновенно подняла настроение.

— Ешь и ложись. Ты первый. Восемь через восемь, пока… не отоспимся… — улыбнулся я и похлопал товарища по плечу.

Олег хотел возразить, я видел это по движению губ и по тому, как он напрягся, но усталость оказалась сильнее гордости: он кивнул, торопливо проглотил последние ложки бурого варева, снял ботинки и лёг на аккуратно застеленную койку так осторожно, словно боялся, что сейчас кто-то или что-то прервет его отдых.

Я вышел из спальни. Кружка стояла там же, куда я её переставил прежде, чем показать спальню Олегу. Почему-то, мне не хотелось, чтобы он её видел, уж очень сильно она напоминает о доме. И если меня при этих воспоминаниях, накрыло злостью, то Олег мог и расстроиться. А в его положении, сильные чувства сейчас абсолютно противопоказаны.

Я не стал прятать кружку абы куда, открыл один из бронированных ящиков, уложил на дно смятую бумагу. Обернул саму кружку в несколько слоев и осторожно спрятал её внутрь так, словно прятал не обычную старую кружку, а ценное сокровище.

— Я верну её тебе, Леонард, — прошептал я тихо. — Рано или поздно. Только не сдохни.

Я вышел наружу и поднялся на вышку, перед этим зайдя на склад и захватив с собой два теплых одеяла. И постарался устроиться с максимальным комфортом на крохотном пятачке высоко над землей.

Внизу, за стеной, спал Олег. Внутри контейнера потрескивала печка, там было тепло и уютно. А вокруг меня раскинулся Мёртвый мир.

Я смотрел в темноту и думал о странном. Я уже не воспринимаю Скверну, как угрозу. Я воспринимаю ее, как неизбежность или данность, которую никак нельзя исправить. Под неё можно лишь подстроиться и… постараться сделать чуточку комфортней.

И именно тогда, как всегда внезапно, в голове прозвучал знакомый голос.

«Ну что, Виктор. Продолжаем»

И это не было вопросом, просто сухая информация. Я не ответил вслух, ожидая продолжение, которое немедленно последовало.

«Ты хотел дом. Ты его получил. Теперь его нужно защищать. А для этого нужно приложить немного усилий»

В этой фразе не было насмешки, как можно было подумать по построению фраз, только суровая констатация факта. А я сидел на вышке, закутавшись в одеяла, и ощущая кожей лица холодные порывы ветра и понял очередную простую вещь: отдых-то мы себе разрешили. Физический отдых. Но вот душевное спокойствие мне в ближайшее время точно не грозит…