После недолгого отдыха, переодевшись в сухое, мы двинулись в сторону «Браво-7». Изначально, я хотел заночевать здесь, на берегу, но мне нравилось это место. Слишком много боли и напряжения витало в этом воздухе. А все эти эманации, насколько я уже понял, отлично приманивают тварей Скверны, как ароматные запахи с кухни притягивают голодных людей.

Я не сказал Олегу о пришедшем инсайте, не успел, да и не хотел умничать, описывая свои ощущения и обосновывая логику, самому мне еще не до конца понятную. Да и зачем, если достаточно просто приказать?

Я чувствовал, как новорождённый «полог» Тишины держится на мне, как тонкая пленка на воде, и меня не покидало ощущение, что я наконец-то нашёл верный способ существовать здесь. Ведь можно было не «светиться», а просто стать тенью, которая проходит рядом с зубастым хищником, пока тот зевает.

Маршал молчал долго, но от этого молчания мне становилось спокойнее, потому что я привык воспринимать его как знак одобрения, как сухой посыл: «работаешь правильно». Но в какой-то момент внутри меня шевельнулась его насмешка, и я услышал одно слово, сказанное так, как говорят не ученику, а самодовольному мальчишке, который решил, что уже победил.

«Невидимка»

Я остановился на секунду, будто споткнулся о собственную мысль.

— Это плохо? — спросил я тихо, не оборачиваясь, потому что мне было важно сохранить видимость контроля хотя бы перед самим собой.

«Это смешно»

Он выдержал паузу, похоже просто для того, чтобы я успел разозлиться.

«Да, можно стать невидимкой. Тренируйся сто лет. Или стань настолько сильным, чтобы мир сам боялся смотреть в твою сторону»

Я хотел огрызнуться, хотел сказать, что у меня нет ста лет, у меня есть только дорога и Скверна, и Олег, который идёт за мной, как за чёртовым спасителем. Я уже открыл рот, но в этот же миг в груди что-то резко защемило, и воздух, который должен был войти в лёгкие, остановился на полпути в горле.

Сначала это было похоже на обычную усталость — на то, что тело просто напоминает о себе после двух суток напряжения, но затем я понял, что это не усталость, а… цена за то, что я слишком рано попытался жить без оглядки на правила. И похоже, Маршал намеренно молчал, дабы я не словами, а собственными ощущениями прочувствовал это.

У меня перед глазами всё поплыло, как лес вокруг стал смазанным, и само пространство начало искажаться и крутиться, вызывая у меня чувство тошноты. При этом звук капель по листьям превратился в тяжёлые удары, а тишина внутри меня перестала быть послушной и стала метаться как зверь в клетке, каждым своим ударом о «прутья клетки» доставляя мне нестерпимую боль.

— Виктор? — услышал я голос Олега, и в нём было столько человеческого страха, что мне стало почти стыдно за свою минутную уверенность.

Я хотел ответить, но язык стал чужим, а мысли мгновенно рассыпались так, что я просто не смог построить внятную фразу. Зал Ордена наложился на окружающую реальность: на секунду мне показалось, что я снова стою на чёрном камне, что в груди у меня горит лазурный свет клятвы, и что Маршал снова произносит своё проклятое слово: «Снова».

Я сделал шаг, и даже не понял, куда. Земля под ногами качнулась. Я увидел, как Олег бросается ко мне, как подхватывает меня под плечи, как тащит прочь с открытого места, будто боится, что на мой срыв придут твари так же быстро, как они приходят на запах крови.

Я не помню, как мы нашли укрытие. Я помню только, что Олег заставлял меня пить, что он укутывал меня сухим плащом, пытаясь согреть, и что его руки дрожали не от холода, а от того страшного факта, который он наконец осознал: я могу быть сильным, но я могу и сломаться.

А потом пришёл бред.

Мне казалось, что я лежу одновременно в лесу и в Зале Ордена, что над моей головой нависают то ветви, то колонны, и что где-то за стенами — всегда один и тот же звук, мерзкий, пронизывающий до самых костей, ритмичный звук огромных когтей, скребущих по стеклу. И я никак не мог понять, слушают ли нас твари Скверны, или же это слушает меня сама Изнанка.

Олег говорил со мной, но я слышал только обрывки: своё имя, просьбу держаться, и иногда краткую, но очень искреннюю молитву, произнесённую человеком, который не умеет молиться, но не знает, что ещё он может сделать.

Я выныривал на секунды и снова тонул, и всё это время Маршал не давал ни утешения, ни жалости. Он незримо присутствовал рядом со мной, как напоминание, что моя слабость — это не просто «косяк», это моё решение, которое может привести к смерти.

Когда я очнулся окончательно, было уже другое утро, и от этого осознания меня пробрало до костей сильнее холода, ведь я прекрасно знал, как Скверна за сутки может предоставить множество возможностей умереть.

Во рту у меня стоял привычный вкус ржавчины, в груди была пустота, а вот в голове при этом была полная ясность.

И я понял две вещи.

Во-первых, я действительно научился «закрываться», но это ещё не было полноценным умением, ну или «техникой», как мы привыкли называть наши способности, это была всего лишь «попытка». И попытка оказалось чертовски опасной, ведь я держал Тишину не силой и умением, а природным упрямством.

Во-вторых, нельзя постоянно ходить в этом «плаще невидимости», как будто это бесплатная защита, потому что за каждую минуту такой тишины тело и разум требуют плату, и если я буду продолжать так же, меня однажды накроет не на сутки… я просто сдохну.

Олег сидел рядом, облокотившись спиной на ствол, и смотрел на меня так, как смотрят не на командира и не на героя, а на живого человека, который только что восстал из мёртвых.

— Ты был… холодный. Я думал, что… ты умираешь, — сказал он наконец, и в этой фразе было и обвинение, и страх, и попытка понять. — Я не знал, что делать без тебя. Прости, я испугался.

Я медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.

— Я и правда облажался, — ответил я честно, потому что теперь ложь была роскошью, которой я не мог себе позволить. — И если я буду делать так дальше, однажды действительно умру.

Олег напрягся, а я не выдержал и улыбнулся.

— Не волнуйся. Да, я часто наступаю на грабли, но я умею делать выводы. Больше такого не повторится. Ну… точно, не по моей воле.

Олег кивнул и, судя по его лицу, успокоился. Маршал при этом сохранял молчание. И в этом молчании не было одобрения. Он просто слушал. Козел…

Я всё еще чувствовал слабость во всём теле, но всё же поднялся, потому что другого варианта у нас не было.

— Вставай, Олег, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно. — Идём. Только теперь, немного по-другому. И да… — я улыбнулся и поднял голову вверх, к ржавым небесам. — Спасибо, Скверна, что не «била лежачего».

Олег недоуменно посмотрел на меня, но я просто помотал головой и рассмеялся. Я чувствовал, что этот Мёртвый мир уже понял, что получил достойного соперника и уже и сам хочет насладиться интересным поединком, не позволяя себя пользоваться моей слабостью.

— Кажется, Виктор, у тебя мания величия, — хмыкнул я себе под нос, врубил «Пробуждение» и твёрдым шагом направился в нужную сторону.

* * *

Дальше начался, казалось бы, простой путь, который мы уже проходили несколько раз. Что могло пойти не так⁈

Однако, на этот раз всё пошло «не так» практически сразу. Я включал «Пробуждение» почти машинально, как человек включает фонарь в темноте, вот только на этот раз свет то гас, то мигал, то вдруг давал такую кривую картинку, что я останавливался в лёгком ступоре. Это меня сначала неприятно удивляло, затем откровенно злило, потому что раньше «Пробуждение» было моей привычной «палочкой-выручалочкой», еще и неожиданно прокачанной в последнее время. Оно спасало, предупреждало, давало время спланировать дальнейшие действия, а теперь оно то запаздывало, то искажалось, то вообще переставало работать. И я, наконец, осознал значение старой пословицы «как без рук». Хотя, в случае «пробуждения», это скорее было «как без всех органов чувств». Гадство…

Олег заметил это быстрее, чем я хотел бы.

— Опять? — спросил он вполголоса, когда я в третий раз за утро остановился, словно прислушиваясь к пустоте, и с досадой дернул плечом.

— Не опять, — ответил я грубо. — А снова.

Мы шли, стараясь держаться по краю оврагов, по низинам, где ветер не разносит запах, и где мокрые травы глушат шаги, но даже там я чувствовал, что окружающий мир иногда словно цепляется за меня взглядом, как за слишком яркую точку на ржавом фоне. Тишина всё ещё была со мной, но она уже не была «моей». Сейчас она казалась чем-то нестабильным, чужим и капризным, и я начинал понимать, что если я хочу выжить, мне придётся еще многому научиться.

Во второй половине дня мы вышли к полосе кустарника, где земля под ногами стала особенно мягкой, вязкой, и в этом болотистом месте я внезапно поймал короткий укол ощущения, что нас «нашли». «Пробуждение», при этом, не дало ясного предупреждения, не выстроило картинку заранее, оно лишь вкинуло ощущение опасности, и тут же отпустило, оставив в голове пустоту.

Этого хватило, чтобы я остановился и поднял руку.

— К бою, — коротко сказал я.

Олег не задавал вопросов, он просто рухнул в мокрую траву, подняв на секунду брызги грязи, и я услышал тихий щелчок затвора.

Шакалы вышли прямо по ходу нашего движения. К счастью для нас, это была не полноценная стая, а какие-то жалкие её остатки: четыре твари, слишком уверенные в себе, или слишком голодные. Я невольно поймал себя на мысли, что ещё вчера я бы воспринял это как мелочь, как досадную заминку. Но сейчас, когда «фонарь» моего «пробуждения» моргал, и когда внутри меня всё ещё жила память о том, как легко можно выгореть от собственной попытки стать умнее Мироздания, я не позволил себе ни капли самодовольства.

Олег сработал первым.

Три громких хлопка, один за другим, и три шакала, которые ещё секунду назад бежали по мокрой земле, словно тени, рухнули на землю безжизненными телами. Когда у всех них точно посередине лба появилась еще одна дыра.

Четвёртый оказался умнее.

Он не бросился в лоб, он пошёл по дуге, по кустам, прижимаясь к земле, быстро приближаясь и я понял, что ближнего боя не избежать.

Я шагнул навстречу, поднял меч, напитанный самым простым, самым грубым «Выбросом», тем самым, который раньше казался мне простой и естественной техникой, как сама способность человека дышать, данная нам с рождения.

И тут снова всё пошло «не так».

Слишком медленным был мой рывок, как будто мышцы недостаточно зарядились «Выбросом», а удар получился откровенно слабым. Да, я попал и меч вошёл в плоть, тварь завизжала, но башка её осталась на месте, а не отделилась от тела, как это бывает, когда удар силён и точен. Тварь задёргалась, выкручивалась, пыталась вцепиться мне в ногу.

Я рубанул ещё раз, и ещё, и с каждым ударом чувствовал, как внутри меня происходит что-то непонятное. Да, я знал, что такое «энергетическое истощение», это первое, чему учат молодых одаренных — пониманию, что сила внутри тебя, к сожалению, конечна и тебе нужно внимательно относиться к внутреннему «аккумулятору», всегда и любых обстоятельствах действуя так, чтобы не остаться посреди боя с пустой «батарейкой», мгновенно опустившись на уровень обычных людей.

Так вот, прямо сейчас внутри меня был нормальный, я бы даже сказал — хороший запас энергии, вот только похоже… сама система энерго каналов сейчас «сбоила», то отказываясь пропускать нужное количество энергии, то «проталкивая» её слишком много.

В какой-то момент мне даже понадобилось сделать шаг назад, чтобы просто прийти в себя, и этот шаг назад был самым унизительным во всей стычке, потому что это было отступление «Великого и могучего Виктора, будущей надежды всего Человечества» от обычной рядовой твари Мёртвого мира.

В конце концов, я прикончил тварь. Медленно, грязно и слишком долго, и когда я стоял над распоротым трупом, я чувствовал, что руки дрожат, а в голове, вместо привычной ясности сейчас расползается глухое раздражение.

— Ты… долго, — тихо сказал Олег, и это была не насмешка, а констатация факта, произнесённая человеком, который видит, как его командир… тупо косячит.

— Я знаю, — ответил я, скривившись. — Двигаемся дальше.

К вечеру я начал вести себя как чёртов параноик: перестал доверять «Пробуждению», как безусловной истине, начал перестраховываться и чрезмерно осторожничать. И это меня откровенно бесило!

А ночью Маршал привычно выдернул меня в Зал Ордена.

Он стоял на своём месте, как всегда, и сказал коротко, без вступлений.

— Ты решил, что ты умнее всех.

Я сжал зубы.

— Я просто выживал!

— Пустые оправдания!

Маршал повысил голос, и он прогремел в огромном зале как тяжелый колокольный набат.

— Я видел множество людей, которые почувствовали, что сами законы Мироздания отступают перед их волей. И они решили, что уже уподобились Богу. Что им позволено всё. Что законы — для других, слабых.

Он сделал паузу и понизил голос.

— Мироздание всегда ставило их на место.

Я вспыхнул, как мальчишка, и даже сам от себя этого не ожидал.

— Почему ты не предупредил меня о последствиях?

Маршал повернул голову так, будто смотрел сквозь меня.

— Потому что мои предупреждение были бы просто словами, — он шагнул ближе, нависая надо мной, как скала. — Чем выше поднимаешься — тем больнее падать. Я мог долго «подстраховывать» тебя, дать тебе шанс взлететь на иллюзии собственного могущества. Я мог позволить тебе решить, что ты уже стал тем, кем не стал, — глухой шлем не позволял видеть его лицо, но я чувствовал, что прямо сейчас он грустно улыбается. — Но тогда твоё падение стало бы смертельным.

Я молчал, потому что спорить было не с чем.

— Я… понял, — выдавил я из себя.

— Хорошо.

И вот это «хорошо» прозвучало так, будто он только сейчас признал во мне хоть какую-то адекватность. Я уже хотел сказать, что усвоил урок и готов работать дальше, что я не буду считать себя великим, что я буду терпеть, что я сделаю всё, как надо, но Маршал остановил меня одним движением.

— Последствия «переутомления» — не в мышцах.

Я нахмурился, а Маршал продолжил.

— Тебе уже известен термин «энергетического переутомления». Он настигает тех, кто пользуется силами ваших жалких, урезанных Созвездий. Но при работе с Волей всё иначе. Контроль Воли даёт больше возможностей, больше силы, но также требует гораздо большего в качестве оплаты. И не прощает ошибок, наказывая за них гораздо суровее. В Ордене мы называли то, что сейчас с тобой происходит — Упадок Воли.

Я невольно почувствовал, как от этих слов по спине прошёл холод.

— Он бьёт по духу. По разуму. По тому, что делает тебя человеком, по всему твоему естеству! — он выдержал паузу и мрачно добавил. — Поэтому в ближайшие дни занятий не будет.

— Что? — вырвалось у меня.

— Только медитации, — он произнёс это почти с презрением. — Те, которые знают все ваши одарённые. Да, скучные, нудные, но сейчас необходимые.

Я хотел возразить, вновь объясняя наставнику, что мне нужно больше силы и нет времени, чтобы тратить их на медитации, но буквально прикусил язык, вместо этого сказав простое:

— Я готов.

Маршал кивнул, как будто с одобрением, словно он считал весь мой мысленный диалог и удовлетворился моим смирением.

— Тогда садись и приступай немедленно.

И послушно уселся в позу «лотоса» посреди пустого Зала, наблюдая, как вековая пыль подо мной взмывает в воздух и, неожиданно для себя думая, что по-хорошему, в этом месте давно нужно провести капитальную уборку!

Я не знаю, сколько прошло времени — в этом месте время ведёт себя так, как ему удобно, но когда Маршал наконец оборвал медитацию, я открыл глаза уже в холодной реальности Скверны. И сразу же ощутил внутри не только ясность, но и вернувшуюся «нормальность»: привычные техники снова начали слушаться, энергетические каналы очистились и были готовы к работе, а «Пробуждение» вернуло себе ту ровную и уверенную чёткость, которая так выручала меня на Скверне.

И в это краткое мгновение, я испытал что-то вроде счастья, но тут же мысленно одёрнул себя, потому что именно такие минуты и рождают самую глупую мысль: «ну вот, теперь-то всё будет нормально!» Ну нет, уж… Второй раз я на эту удочку не попадусь. Скверна «простила» меня один раз, и я сильно сомневаюсь, что она сделает это во второй…

Тишина же внутри меня… Тишина осталась со мной, но стала иной, и я как будто увидел её истинное лицо: это был не волшебный «плащ-невидимка» на все случаи жизни, а тонкий, сложный инструмент, правильно пользоваться которым мне нужно еще учиться и учиться. И я вдруг очень отчётливо вспомнил свою внутреннюю злость на Маршала: древний козёл, который не даёт конкретных инструкций, потому что ему удобно смотреть, как я набиваю свои шишки, словно шишки — это нормальный результат учения.

Я мысленно выругался, потому что если быть честным до конца, то я был ему благодарен хотя бы за то, что он не позволил мне умереть из-за собственной самоуверенности, а кроме того, он вернул мне мои привычные техники.

Мы двинулись дальше ещё до рассвета. На этот раз мы не пытались идти нагло напролом, не пытались проскочить опасные места, «накрывшись» пологом Тишины, как плащом-невидимкой. Нет, мы шли быстро, но осторожно, сворачивая в стороны с пути вражеских отрядов, пережидая столько, сколько было нужно, иногда отступая и ища более безопасные пути.

Я изредка «включал» Тишину не как щит и не как «полную невидимость», а как едва заметную «глушилку», словно убавлял громкость собственного существования ровно настолько, чтобы не привлечь внимание того, чьё внимание в данный момент было нам абсолютно не нужно. И каждый раз, когда мне хотелось затянуть этот полог плотнее, стать «невидимкой» по-настоящему, я вспоминал, как воздух застрял у меня в горле, и заставлял себя дозировать усилие, иногда перестраховывавшись.

Тем более, что слева начиналась большая элериумная зона, и я чувствовал её даже без карт. Ощущение незримой опасности давило на мои чувства. Вокруг сновали дозорные жуки-стражи — небольшие, но быстрые, почти незаметные в густой растительности, и я знал, что они не просто бессмысленно «бегают», они несут полноценный дозор, чтобы в случае опасности позвать кого-то посильнее себя,

— Видел? — шепнул Олег, когда один из таких жуков прошёл совсем близко, буквально в паре сотен метров на другой стороне глубокого оврага и его панцирь блеснул в сером свете так, будто кто-то на секунду зажёг крошечное зеркало.

— Вижу, — так же тихо ответил я.

Мы свернули в сторону, переждали минут десять, пока жук уйдёт по своему маршруту, и только потом двинулись дальше. Я снова ощущал, как «Пробуждение» предупреждает меня заранее, как даёт направление угрозы и её характеристики, и это было настолько привычно, что я даже слегка расслабился. Правда, почти мгновенно снова взял себя в руки, напомнив себе же о том, где я в данный момент нахожусь.

И всю оставшуюся дорогу до лагеря я проверял себя: не спешу ли, не наглею ли, не начинаю ли снова думать, что если я смог один раз, то смогу и всегда. И каждый раз, когда внутри поднималась раздражённая мысль о Маршале — почему нельзя было дать нормальную инструкцию, почему всё через боль, почему всё через «поймёшь сам» — я улыбался, потому что эта злость была такой… человеческой, а значит, пока я злюсь, я всё еще живой.

К вечеру лес вдруг начал редеть, и воздух стал пахнуть не только сыростью и ржавчиной, в нём появилась неуловимая нотка человеческого присутствия, которая остается в воздухе некоторое время, даже после того, как человек покидает своё место обитания.

Я поднял руку, останавливая Олега, и прислушался. Скверна молчала, «пробуждение» работало в штатном режиме, угроз поблизости не ощущалось. Мы осторожно двинулись дальше, пока впереди, за последней полосой кустарника, проступил силуэт базы.

«Браво-7» стояла на месте и выглядела так, будто её не бросали в панике, будто люди ушли отсюда не из-за смертельной угрозы, а по обычному расписанию. Серые угловатые блоки контейнеров, так и не законченный забор, пустые смотровые вышки с брошенными «Утёсами», и над всем этим стояла звенящая тишина.

Я смотрел на базу и ощущал странную смесь облегчения и злости: облегчение от того, что Маршал не соврал, и злость на себя от того, что что я чуть было всё не испортил своей безрассудностью.

— Целая… — выдохнул Олег, и в этом слове было больше эмоций, чем он позволял себе за последние дни.

Я кивнул.

— Целая, — подтвердил я. — Как мы её и оставили.

В этот момент я понял, что похоже, у нас наступает новый этап жизни и сделал шаг к воротам.

— Пошли, — сказал я тихо. — Кажется, у нас появился старый-новый дом…