Первым ко мне вернулось дыхание, и какое-то время я просто лежал на спине и слушал, как воздух медленно входит и выходит у меня из легких, ровно и спокойно, будто за меня дышал кто-то другой, а я лишь наблюдал за этим со стороны. Потом вернулась тяжесть тела и я почувствовал под собой жёсткую койку, свёрнутый комбез под затылком и привычный сырой, отдающий ржавчиной воздух Скверны в лёгких, и только после этого до меня окончательно дошло, что я, оказывается… ЖИВ!!!

Странно, но это не доставило мне сейчас радости, я всё еще не мог пошевелиться и лежал, а в голове у меня крутилась простая и беспощадная арифметика Мёртвого Мира, где попытка обрести полноценную Звезду у инициированных в повышенном энергетическом поле заканчивалась смертью в ста процентах случаев. Да, я поверил Маршалу и сознательно пошёл на это, но где-то на самом дне сознания, под всей моей привычной бравадой, всё это время сидел «червячок» сомнения, нашёптывавший, что старик мог ошибиться, что я могу не проснуться вовсе или, того хуже, проснусь уже не собой.

Я открыл глаза, увидел ржавый потолок контейнера, и… мир оказался другим!

Не знаю, как описать эти ощущения… Вроде глаза мои видели всё то же самое, что и раньше, вот только теперь я смотрел на мир не одними глазами.

Я чувствовал… мир. Да я был уже одаренным длительное время, но это… Это было… Условно, если сравнить слепого человека с обычным неодаренным, а вот меня ранее, инициированного эсквайра без Звезды, как слабовидящего, то сейчас я поистине прозрел!

Раньше я пользовался «Пробуждением», ища вокруг себя движение и угрозу, как полуслепой шарит перед собой палкой, сейчас же… я всё чувствовал совсем иначе!

Скверна виделась вокруг меня огромным тёмным облаком, медленно колышущимся в пространстве, и в этом «облаке» явственно проглядывались отдельные детали, каждая из которых имела свой цвет… вкус и запах. Да-да! Я чувствовал всеми своими чувствами, плюс еще немного «сверху». Вечная ржавчина висела в воздухе тусклой бурой взвесью, где-то далеко, в элериумной зоне, ровным оранжевым заревом светилось месторождение, и если раньше я ощущал его лишь как тупое давление на Источник, а теперь видел как Северное сияние над горизонтом. Мир перестал быть плоским, у него появилась глубина, и в этой глубине всё странным образом было связано со всем остальным.

А в самом центре меня горела Звезда.

Маленькая, но очень яркая, она разрезала тьму вокруг смело, я бы даже сказал — нагло, и сразу чувствовалось, что у этой звёздочки есть характер. Мой характер, чёрт побери!

После всех рассказов Маршала про орденские Созвездия из десятка и более Звезд мне, наверное, полагалось почувствовать разочарование, но никакого разочарования не было и в помине. Ведь теперь у меня была… основа! Как будто всю свою жизнь я, сам того не зная, стоял на зыбкой палубе во время шторма, и меня бросало по беспокойному морю, а вот теперь я добрался до берега. И ступил на твердую землю, где, наконец-то можно было начать строительство чего-то основательного и величественного.

«С пробуждением, брат Виктор»

Голос Маршала был тихим, но в его голосе явно сквозила гордость. И это была не гордость учителя за ученика, или родителя за сына, нет, это была гордость человека, снова увидевшего будущее Величие!

— Я… вижу, — только и сумел выговорить я.

«Видишь. Теперь — видишь. В этом и есть вся разница между вами и нами, Виктор. Осколочный лишь смотрит на мир в замочную скважину, а настоящий Звездный Рыцарь чувствует его душой и сердцем. Запомни это утро. Вот так мир выглядит на самом деле, и именно таким его видели все, кто когда-то стоял в Зале Ордена!»

Я медленно сел, чувствуя, насколько тяжёлая у меня сейчас голова и как выжато досуха моё тело, в котором каждая мышца ныла так, словно я сутки кряду таскал на огромные камни, что, в общем-то, было недалеко от истины, разве что «камни» я таскал не физически. И я чуть было не надорвался!

Но под всей этой смертельной усталостью пряталось и кое-что ещё, незнакомое и непривычное… какая-то спокойная и глубокая уверенность собственных силах, которой во мне не было никогда раньше. Нет, я не стал сильнее физически, не нарастил груду мышц, как у Гримма, я просто стал другим… цельным, что ли… Как будто меня просто и без затей «собрали» во что-то единое целое и это «целое» теперь будет расти и развиваться… как надо!

Первым делом, я машинально потянулся проверить, что там с Печатью, но она стояла на месте, привычным фоновым пологом, который я теперь могу держать уже не задумываясь, вот только… толку от неё больше не было. Я понял это сразу же, без всяких объяснений со стороны Маршала. Я просто почувствовал, как моя Звезда светит сквозь Печать насквозь, будто фонарь сквозь тонкую марлю: полог по-прежнему глушил вокруг меня шорохи, шёпот и мелкую рябь пространства, но удержать свет внутри меня он уже не мог, ведь я теперь и был этим светом!

— Маршал. Кажется, Печать меня больше не прячет.

«А я тебе об этом говорил. Это Истинная Звезда. Ты теперь виден всегда, Виктор и будешь виден до самого конца. Привыкай жить так, потому что другого варианта у тебя больше нет и не будет»

Мда… Хорош подарочек к новому статусу, ничего не скажешь. Я невесело усмехнулся про себя, потому что выходило забавно: с одной стороны, передо мной развернулся целый новый мир во всей своей невиданной глубине, а с другой — этот самый мир теперь точно так же ясно и подробно видел меня, и двери между нами открылись разом в обе стороны. Ну да ладно, никто ведь и не обещал мне, что будет легко, а сначала надо было просто выжить — и я, чёрт побери, выжил!

Я поднялся на ноги, тут же покачнулся, оперся ладонью о стену и переждал, пока перед глазами перестанет плыть мутная пелена, и только тогда вспомнил наконец, что именно творилось снаружи, пока я валялся здесь бесчувственным бревном. Меня тут же пробил холодный пот! Ребята!!!

Хотя тут до меня дошло, что снаружи стоит тишина. Полная, мёртвая, ничем не нарушаемая тишина. Не было слышно ни выстрелов, ни грохота, ни дробного стука хитина по сухой земле. И я пока не знал, что эта тишина означает…

И всё же я не сразу побежал сломя голову, потому что внезапно осознал, что выходить наружу и искать своих глазами мне теперь вовсе не обязательно. Я прикрыл веки, выдохнул и потянулся тем новым, проснувшимся во мне чувством за пределы контейнера, наружу, в серый рассвет, и Скверна послушно развернулась передо мной вглубь и вширь, так далеко, как я раньше и мечтать не мог, а в этой развёрнутой картине мира я почти сразу нашёл то, что искал.

Моё «Пробуждение», моё новое «Пробуждение» показало мне две тёплые живые точки.

И снова я тут же осознал, насколько изменилось то, чем я раньше так гордился. Прежнее «Пробуждение» было простым и грубым, как… сторожевой пёс. Оно умело лишь рычать на «угрозы» и лаять на «опасность», делило мир на движется и не движется, на угрозу и не угрозу, а большего я от него не требовал, потому что большего оно тупо не умело. Я ведь и не знал, что бывает иначе. Теперь же я не просто знал, я это чувствовал!

Потому что теперь моя «сторожевая собака» резко поумнела и получила новые способности, и их было так много, что я не сразу сообразил, как это всё интерпретировать! Я не просто чувствовал, что обе «точки» живы, я чувствовал, как у дальней, на вышке, устало и часто колотится сердце, как тяжело и глубоко ходят лёгкие, как ноет перетруженное плечо, отбитое отдачей чего-то крупнокалиберного. Я чувствовал, что ближняя точка вымотана не меньше, но сердце у неё бьётся иначе, ровно и медленно, как бьётся оно у опытных бойцов, привыкших к долгим нагрузкам, и умеет отдавать себя бою без остатка, а потом так же спокойно восстанавливаться. Раньше мне понадобилось бы подойти, посмотреть, спросить. Теперь я просто знал.

И я понял, в чём дело. Мне сейчас не нужно было «применять» «Пробуждение», я просто видел мир таким, какой он есть, целиком, и всё, что… гхм… осколочные активировали вручную, было лишь жалкими обломками вот этого единого, цельного зрения. Маршал был прав. Разница между нами и ними оказалась… слишком глубока.

Но, к чёрту! Оба живы. Оба!!!

Я постоял ещё несколько секунд, просто привыкая к этой мысли и позволяя сердцу вернуться в нормальный ритм, а потом всё же толкнул дверь контейнера и вышел наружу.

Рассвет был серым, обычным, простой рассвет Мёртвого мира, ничем не отличавшийся от трёх десятков таких же, которые я успел тут встретить. Вот только видел я всё… по-другому.

Гримм поднял на меня глаза. Он сидел на своём ящике у самого входа, опустив тяжёлые руки между колен, оба «Гладиуса» лежали обнажёнными рядом, и весь он, от макушки до сапог, был забрызган подсохшей бурой дрянью, в которой я сразу опознал кровь самых разных тварей. Но при этом на нём самом, насколько я видел, не было ни единой серьёзной раны. И да «видел» я теперь тоже своим чутьём, не глазами.

— Гримм… — сказал я, и тут же откашлялся, так как я понял, что у меня пересохло горло. — Ты как?

Он подумал секунду, будто всерьёз сверялся с собственным телом, и только потом ответил.

— Целый. Их было много. Я держал.

— Я знаю, — кивнул я. — Я видел и слышал. Спасибо тебе.

Теперь, глядя на него вот так, в упор, новым своим зрением, я наконец увидел его по-настоящему, впервые за всё то время, что мы были знакомы. Раньше я ловил лишь обрывки, тусклые проблески под кожей, отдельные нити, вспыхивавшие, когда он брался за оружие, но целой картины не видел никогда. А сейчас она открылась мне вся разом. Под его кожей, по всему огромному телу, от висков до самых стоп, тянулась тонкая, ветвистая, мерцающая сеть, и она была одновременно прекрасной и страшной, потому что в ней безошибочно угадывалась… та же сила, что горела сейчас в центре моей груди, сила Истинного Созвездия Воли! Только у меня эта сила была собрана в одну тугую яркую точку, в Звезду, а у Гримма она был разорвана на тысячу осколков и размазана по всему телу, и эти осколки тлели, медленно и ровно, словно… неотвратимо догорая. Я смотрел на красивейшую вещь, какую только видел в жизни, но эта вещь была… смертельной раной.

Тихо заговорил Маршал, и в его голосе была старая, выцветшая за века печаль.

«Теперь ты видишь его так, как видел бы любой из моих братьев. Вот он, Незримый. Тот, кто разбил собственное Созвездие, чтобы не пустить в себя Изнанку, и продолжает гореть изнутри. Самый отважный и самый… обречённый воин, кого породил наш Орден»

Глядя сейчас на нас двоих этим новым своим зрением, я задумался. Я чётко увидел разницу, между нами, от осознания которой у меня внутри что-то болезненно сжалось. Моя такая яркая, нахальная и дерзкая звёздочка и раскиданный по всему телу Гримма огонь. Моя Звезда была живой. Она горела жадно и ровно, она дышала, она брала из меня и из мира вокруг ровно столько, сколько ей было нужно, чтобы гореть, и при этом не убывала ни на каплю, наоборот, я чувствовал, что она хочет расти, что в ней заложена эта тяга к безудержному росту, какое-то «любопытно» и стойкое желание стать больше, ожидание, и даже вера, что вокруг неё со временем встанут другие Звёзды, сложатся в Созвездие, и всё это однажды развернётся во что-то… Великое! Моя Звезда была всего лишь началом.

А вот огонь Гримма был концом. Те же самые искры, та же самая суть, та же Воля, что и у меня, вот только его пламя не брало извне ничего и взять уже не могло, оно просто горело само собой, как тлеют угли, тратя себя, и с каждым часом, с каждым вздохом этого огромного спокойного человека его становилось чуть-чуть меньше. Он не рос. Он догорал! Медленно, ровно, неотвратимо, как догорает костёр, в который больше некому подбросить дров. И самым страшным было то, что он, кажется, этого даже не чувствовал, здоровяк просто жил себе, дрался, ел кашу и сторожил мой сон, не зная, что внутри у него тикает то, что Маршал называл «обратным отсчётом».

Я ничего не ответил Маршалу, потому что отвечать тут было нечего, а Гримм, не подозревавший, что мы с Маршалом только что говорили о нём, всё так же спокойно смотрел на меня снизу вверх, ожидая, что командир скажет дальше.

— Отдыхай пока, — сказал я ему мягче, чем собирался. — Ты заслужил.

В этот момент из-за угла контейнера показался Олег, и я перевёл взгляд на него.

Олег шёл ко мне через двор тяжёлой, чуть деревянной от усталости походкой человека, который сутки не смыкал глаз, и винтовку он нёс не на ремне за спиной, а в руках, по-прежнему готовый пустить её в ход, хотя стрелять, кажется, было уже не в кого. Лицо у него осунулось, под глазами залегли тёмные круги, на скуле подсыхала длинная ссадина, а правое плечо он держал чуть бережнее левого, то самое плечо, которое я ещё из контейнера почувствовал отбитым отдачей «Утёса». Но он был жив, он шёл самостоятельно и в эту минуту ничего важнее для меня не существовало.

Шагах в трёх он остановился и пару долгих секунд молча меня разглядывал. Снаружи-то я был прежним, тот же помятый после долгого сна Виктор, и я видел, что глазами он не находит во мне никакой перемены. Но что-то новое он определенно чувствует. Он сам не смог бы объяснить, что именно, поэтому просто стоял и всматривался в меня так, как всматриваются в знакомую дверь, за которой вдруг оказалась… другая комната.

— Получилось, — сказал он наконец. И это было не вопросом, а утверждением.

— Получилось, — подтвердил я.

Он медленно кивнул, будто пытаясь осознать новую реальность, а потом уголок его рта дёрнулся в усталой и невесёлой усмешке.

— А я, если честно, до последнего не верил, командир, — он повёл больным плечом и кивнул куда-то в сторону моего контейнера. — Лопату твою уже приглядел. Хорошая лопата, жалко бесхозную бросать.

— Губу закатай, юморист хренов, — хмыкнул я. — Заведи себе собственную лопату.

Он коротко выдохнул через нос, это у него считалось смехом, и наконец опустил винтовку стволом к земле. Напряжение, которое держало его все эти часы, разом отпустило, и он словно осел на пару сантиметров, став обычным смертельно уставшим человеком.

— Рассказывай, — сказал я тише. — И показывай.

И мы пошли к периметру, туда, где Скверна устроила ночное представление. Смертельное представление.

Мы вышли за периметр через пролом в северной стене, тот самый, что Грейн в своё время заминировал, а мы так и не удосужились заделать, и я сразу понял, почему ночью земля подо мной ходила ходуном.

Земля перед базой была буквально перепахана!

Полоса шириной метров в тридцать, тянувшаяся вдоль всей стены, превратилась в развороченное, вздыбленное месиво, будто здесь всю ночь работала артиллерия, а потом по этому месту ещё и прошлись гигантским плугом. Воронки, чёрные пятна выжженной земли, глубокие борозды, вспоротые чем-то огромным, и по всему этому полю, насколько хватало взгляда, лежали мёртвые твари.

Их было много. Очень много! Я медленно шёл вдоль периметра, и новое моё зрение читала картину, как единое целое и в этом чтении было что-то… жуткое. Раньше мёртвая тварь была для меня просто тушей, грудой хитина и мяса, теперь же я видел в каждой угасший след того, что ещё недавно было живым. Шакалы валялись десятками, несколько стай, выкошенные подчистую. Жуки, тяжёлые и бронированные, распотрошённые так, как не сделает ни одна пуля. Что-то крылатое и изломанное, с перепончатыми крыльями, я не сразу узнал в нём гарпию, тварь, которые вообще-то по небу летают! И ещё, и ещё и… ещё… Вся та нечисть, что водилась на Скверне и которую кто-то этой ночью согнал в одну кучу и швырнул на нашу базу.

— Их сюда будто… пригнали, — проговорил я медленно, ещё не до конца понимая, насколько прав.

— Пригнали, — глухо отозвался Олег, остановившись рядом. — Командир, я такого никогда не видел. Они шли не как звери. Звери, когда их много и они не из одной стаи, всё равно идут как попало, толкаются, грызутся между собой. А эти шли… ровно. Волнами. Как будто ими кто-то управлял.

Я не ответил, ведь сейчас я смотрел дальше, за полосу мёртвых тварей, туда, где земля была разворочена особенно сильно. Я уже знал, что это за следы. Я чувствовал их ночью, сквозь толщу земли, сквозь грохот и собственное бессилие, огромные тела, идущие под землёй… нам на помощь.

А потом я увидел его.

Он лежал ближе всех к базе, почти у самого пролома, один из тех, кого я ночью сослепу вначале принял за новую угрозу. Огромный то ли червь, то ли… не знаю… с тем же бронированным сегментированным корпусом и кристаллическими гребнями вдоль спины, что и у того индивида, который поклонился Гримму у границы внутренней зоны. Только этот был мёртв. Гребни его, ещё ночью наверняка пылавшие горячим оранжевым светом, теперь потухли и стали серыми, как остывший шлак, а сам он замер, наполовину вывернувшись из земли, словно так и умер в тот самый миг, когда выходил на поверхность.

Я остановился над ним и долго молчал.

Страж. Один из тех, про кого Маршал тогда, у границы зоны, сказал мне странную вещь. Мол, они являются аналогом Незримых, не будучи людьми, что когда-то они прошли тот же путь, что и братья Ордена, разрушили своё нутро, чтобы не пустить в себя Изнанку. Тогда, после поклона Гримму, я услышал эту информацию, но толком не уложил в голове, ведь было не до того. А сейчас, стоя над мёртвым телом, я наконец доводил эту мысль до конца, и вывод у меня получался поганый.

Если стражи — это «Незримые» их погибшего мира, то кем тогда был для них Орден? Тот самый Орден, что тысячелетиями ходил на Мёртвые миры, вычищал зоны и забирал элериум? Та «рутина», как говорил Маршал. Обычная работа.

— Маршал, — медленно проговорил я про себя. — Орден ведь убивал их. Веками. Вот таких! Стражей, кто смог противостоять Изнанке. Кто сражался с тварями Изнанки до последнего! Они же получается… просто продолжали защищать свои, уже Мертвые, но родные миры. До конца…

Маршал ответил не сразу, и когда ответил, в голосе его слышалась та тяжесть, которую я у него слышал совсем нечасто.

«Убивал, Виктор. Не зная, кого убивает. Для нас это были твари, охранявшие добычу. Опасные, сильные, но твари. Мы приходили, мы зачищали, мы уходили. И никому из нас, мне в том числе, ни разу не пришло в голову, что мы режем тех, кто сделал ровно то же, что и наши собственные Незримые. Я понял это только теперь. Из-за тебя. Из-за… него… Много тысяч лет, брат… Мы так и не поняли, кого истребляли…»

Я молчал и смотрел на потухшие серые гребни.

— А этот, — сказал я наконец, — вышел и встал между моей базой и тем, что на неё шло. И погиб, защищая… меня.

«Не тебя, Виктор. Не обольщайся и не вини себя. Он вышел не тебя защищать, он вышел убивать Изнанку, потому что ради этого когда-то и перестал быть собой. Хотя это не делает его смерть менее достойной»

— Я знаю, — ответил я негромко. — Но он всё равно умер там, где… рождался я.

Маршал не стал спорить, и я был ему за это благодарен.

— Командир, — Олег стоял рядом и смотрел на мёртвого стража с тем же тяжёлым выражением, что, наверное, было сейчас и у меня. — Это ведь те самые. Из зоны. Они ночью вышли… — парень сглотнул. — Я когда их увидел, думал всё, конец нам. А они нас не тронули. Даже, наоборот…

— Расскажи подробней, — попросил я, отвернувшись наконец от потухших гребней. — Как было. С самого начала и по порядку.

И Олег рассказал.

Рассказал, как я выпал из жизни на целые сутки и как они остались вдвоём против всей Скверны. Как первые твари полезли через периметр ещё засветло, поодиночке, будто пробуя защитников на зуб, и как он снимал их с вышки одну за другой, экономя патроны и уже понимая, что это только начало. Как с темнотой атаки стали более массовыми, и как он перебрался к «Утёсу», потому что с помощью винтовки такое уже было не остановить. Как Гримм стоял у моего контейнера и не отходил от него ни на шаг, что бы ни творилось вокруг, и встречал тварей, кто прорывался внутрь и бежал к моей бездыханной тушке, двумя своимиверными «Гладиусами», и как гора порубленных тварей перед ним росла быстрее, чем Олег успевал «накосить» с помощью пулемета.

Как в итоге пошла огромная стая, не стая даже, а вал из многих тварей, накатывающийся ровными волнами, без грызни, без суеты и он думал, что всё, им пришёл конец. А потом из земли вышли стражи.

— Я думал, всё, командир, — глухо проговорил Олег, глядя куда-то мимо меня, в перепаханное поле. — Думал, нас сейчас просто сметут. А они… они нас будто не заметили. Прошли мимо, встали вокруг базы кольцом, спинами к нам и… начали рвать всё, что лезло из темноты. А из их… гхм… наростов били настоящие молнии, командир! Я там чуть не обосрался, прикинув чтобы было бы, если бы он на нас напали там, внутри зоны. Он такой молнией жука в брызги разрывал и гарпий сбивал! Всю ночь они бились с тварями. Мы с Гриммом, считай, уже просто смотрели.

Олег немного помолчал.

— На нас они ни разу не глянули. Ни разу, понимаешь? Как будто нас тут вообще нет! — он чуть запнулся. — Только один раз. Один из них на секунду повернулся к Гримму. Как будто проверил что-то… И отвернулся обратно. И всё!

Я молчал. Мы с Маршалом оба молчали, и я знал, что он думает сейчас о том же, о чём и я, но вслух этого никто из нас не произнёс.

— А под утро они просто ушли, — закончил Олег. — Вон туда, в ту сторону. Все разом, будто их… кто-то отозвал.

Он повёл стволом винтовки в сторону, и я проследил за движением и только тогда заметил то, на что сразу не обратил внимания.

Чуть в стороне от общей кучи, примерно в полукилометре от нас, лежало ещё одно тело. И оно было… неправильным.

Я не сразу понял, чем именно. Новое зрение помогало мне его рассмотреть. С виду странная тварь, крупная, сутулая, поросшая жёстким бурым ворсом, с длинными, неестественно гибкими конечностями. Я думал, это некий аналог Скальных Упырей, с которыми я сталкивался в предгорьях. Но новое моё зрение, уже прицелно сфокусировавшись на теле, как бы… споткнулось. Я, неожиданно для себя, перейдя на легкий бег, потрусил к трупу, а затем присел на корточки рядом с ним, присмотревшись всеми моими новыми чувствами.

И внутри у меня всё враз похолодело…

Под бурым ворсом, под слоем нечеловеческой плоти, в этой твари угадывалось то, чего там быть никак не могло. Человек. Когда-то это было человеком — я видел это так же ясно, как видел разорванную сеть Истинного Созвездия под кожей Гримма. Только сеть Гримма была хоть и сломанной, но живой и своей, а здесь по остывающей плоти ещё расползались, медленно угасая, чужие маслянисто-чёрные эманации, от одного взгляда на которые меня замутило. Я знал этот след. Я видел его в Олеге, когда через него тянулась рука Изнанки. Только тогда его было чуть-чуть, всего жалкая ниточка, которую я безжалостно обрубил. А здесь этой мерзостью была пропитана вся тварь, насквозь.

— Это его я ночью срезал, — тихо сказал Олег за моей спиной. — В голову попал, командир, чётко, я видел. А он даже не упал. Дёрнулся только, развернулся и ушёл в темноту. И ведь я вдогонку стрелял, эта сволочь не торопилась. Чуть ли не весь магазин высадил, но всё без толку. Это уже потом его стражи достали. Молнией… — Олег снова замолчал. — Я это к чему. Он, по-моему, ими и командовал. Всеми остальными. Я как его подранил — они на пару минут будто… растерялись. А затем он оклемался, и снова всё ровно пошло. А когда его Страж грохнул, так всё и закончилось вовсе…

Я медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с мёртвой твари, в которой ещё догорал след человека.

— Маршал, — проговорил я, и снова у меня начало драть горло. — Это что… это человек был?

Маршал ответил не сразу. И когда ответил, голос его был тяжёлым, как могильная плита.

«Был, Виктор. Когда-то. До того, как Изнанка его забрала и сделала из него то, что ты сейчас видишь»

— Сделала… что?

«Поводыря»