Утро, как всегда, наступило не с яркими лучами солнца, просто сменой оттенка — как будто кто-то включал слабую лампочку за той самой ржавой тряпкой, которой было почти постоянно закрыто небо, позволяя миру на время стать чуть более различимым, но, при этом, всё таким же мёртвым.

Я сидел, прислонившись спиной к дереву, и чувствовал, как ночь ещё окутывает тело вязким холодом, а усталость никуда не ушла. Усталость была не усталостью физической, что лечится сном и едой, а той, что живёт где-то глубже и постоянно давит сзади на плечи и голову, как будто у меня на плечах лежит целое чёртово небо. В лесу пахло мокрой корой, свежей золой, человеческим потом, кровью и железом — тем самым железом Скверны, которое не разбросано вокруг в виде ржавого металлолома, а будто растворено в воздухе, в земле, в воде, в моих лёгких, и я дышу им, особо не имея выбора.

Лагерь ещё просыпался.

Кто-то тихо ругался, пытаясь встать так, чтобы не вскрикнуть от боли в боку. Кто-то, наоборот, молчал и от этого молчания было особенно тревожно: молчат либо те, у кого всё в порядке, либо те, у кого уже нет сил что-либо произнести. Между деревьями мелькали фигуры — постовые сменялись, проверяли оружие, проверяли окрестности, и из палаток доносились стоны. Похоже, что находящиеся там раненые далеко не все смогли поспать этой ночью.

Я поймал себя на том, что вчера машинально посчитал выживших. Еще недавно их было восемьдесят девять. Сегодня — шестьдесят шесть.

Эта цифра заставила меня скривиться, вчера я был слишком уставшим, чтобы думать об этом. И сразу же за ней всплыла другая, ещё хуже: тридцать восемь ранены. Одиннадцать из них — серьёзно, их несли на носилках. Травматические ампутации, рваные раны от жуков, красная кровь, которая местами всё еще проступала на бинтах, потому что времени на правильное наложение повязок не было. И да, все мы теперь инициированные, одаренные. Да, мы восстанавливаемся теперь быстрее, чем обычные люди, но это не значит, что мы не умираем. Это значит лишь, что мы умираем чуть более неохотно…

Я встал, разминая затёкшие пальцы, и в этот момент услышал шаги.

Уверенные, быстрые шаги человека, который не только что проснулся, а уже давно работает. Звук шагов направлялся прямо ко мне, и я даже не обернулся сразу, потому что знал, чьи это шаги.

Комендант Грейн подошёл так, как подходил всегда: без лишних слов, без показной важности, но так, что ты сразу понимал, что сейчас будет разговор, за которым последуют непростые решения.

В руках у него были две кружке. От кружек поднимался пар, и к окружающим запахам добавился запах растворимой бурды, гордо называемой «кофе». Хотя, я уже привык к нему, практически забыв вкус настоящего кофе.

— Виктор, надо поговорить, — спокойно сказал Грейн и протянул одну из кружек.

Я кивнул с благодарностью и принял горячий напиток, немедленно отхлебнув глоток. По пищеводу вниз побежало бодрящее тепло и мир вокруг мгновенно стал не таким уж и отвратительным.

Мы отошли чуть в сторону, туда, где между деревьями просвечивала река. Её не было видно целиком, но её присутствие явно ощущалось: влажный холод тянул снизу, шумела вода — тяжело, ровно, как будто река мерно дышит, никуда не торопясь.

Олег сидел у костра чуть в стороне, и делал вид, что смотрит на лагерь. Но я видел краем глаза: он смотрит сюда. Не слушает, а просто наблюдает, как смотрят люди, которые предполагают, что хороших новостей в ближайшее время уже не будет, и единственный вопрос заключается в том, насколько плохие новости нам принесли…

Грейн не стал начинать с цифр, это было бы слишком просто. Он начал с того, с чего начинал всегда, когда хотел сказать самое неприятное. Со своего прожитого опыта.

— Я пережил двенадцать Голодных Игр, — хмуро напомнил он мне информацию, которую я вред ли когда-нибудь забуду, но каждый раз это звучало чрезвычайно… внушительно. — И можешь верить, можешь нет, но меня не раз вытаскивала интуиция. Не регламент, не героизм, не удача. Интуиция. Та самая неведомая шутка, которая начинает кричать внутри раньше, чем наступает настоящая задница.

Он сделал глоток, и пар чуть закрыл ему лицо, как дым. Потом снова показались глаза — усталые, цепкие, злые не на людей, а на ситуацию.

— Сейчас она орет так, как никогда ранее…

Я молча ждал. Потому что, когда Грейн так говорит, лучше не перебивать и не пытаться умничать. Он всё равно скажет, что планировал, а если ты полезешь со своими выводами раньше, чем он закончит, ты просто дашь ему повод подумать, что… ты ещё ребёнок, который хочет обратить на себя внимание.

— С этими Играми что-то не так, — произнёс он наконец, и это прозвучало не как «подозрение», а как диагноз. — Что-то очень сильно не так.

Я выдохнул медленно, уже сообразив, что он имеет в виду.

— Базы, — сказал я.

Грейн кивнул.

— Базы, — подтвердил он. — «Браво-1». Опорная база сектора. Произошло то, что… произошло. По опыту… — он на секунду нахмурился, будто ему самому не нравился этот опыт, — база, которая не выходит на связь в первую неделю, не выходит на связь никогда. Но я впервые сталкиваюсь с тем, что проблемы начинаются так рано на первой базе. Хотя…

Он говорил спокойно, но в этом спокойствии была сдержанная злость человека, который привык к правилам даже в аду, а тут правила вдруг начали неконтролируемо меняться.

— Из пятнадцати баз сектора, — продолжил он, — кроме «Браво-1» и «Браво-12», которые не выходила на связь изначально, за три дня добавилась «Браво-14», «Браво-9» и вот теперь наша «Браво-7». И это… странно. Это не просто «не повезло». Это выглядит, как система.

Я почувствовал, как внутри у меня поднимается то самое неприятное холодное чувство, которое обычно приходит перед серьёзным боем. Не страх, нет, страх проще, страх он всё же… живой. Это было ощущение полного и беспросветного отчаяния.

— А «Альфа-1»? — спросил я, и сам услышал, что голос чуть просел от усталости.

Грейн смотрел на меня долго. И в этом взгляде было то, что мне не понравилось больше всего. Оценка. Как будто он решал: сколько можно сказать, чтобы не сломать меня раньше времени и не превратить в ещё одну проблему.

— По регламенту прямой связи с «Альфа-1» у меня нет, — сказал он наконец. — Далеко. Но у «Гаммы-1» она должна быть. И они… — он чуть сжал зубы, — они не говорят прямо. Но по тому, как они молчат, я знаю одно: если там тоже проблемы, то это катастрофа.

Он сделал ещё один глоток.

— И если ещё какие-то первые базы не вышли на связь… если это не единичные случаи, а ряд… — он не договорил, потому что не было смысла. Смысл я и так понял.

Я поднял взгляд на лагерь. На раненых, который сейчас выносили из палаток и укладывали на носилки. На людей, которые пытаются собраться в дорогу, при том, что не уверены, переживут ли они этот день. На тех, кто надеялся на свое командование и не знал, что командование тоже может не иметь решения.

— Плацдарм, — сказал я.

Грейн кивнул снова, и этот кивок был тяжелее предыдущего.

— Не всем базам везёт, — сказал он. — Не всем удаётся очистить зону элериума, не у всех получается дойти до главной базы сектора. И это нормально, это допускается. В регламенте есть «капсуляция»: база закрывается, выживает, ждёт, пока другие сделают работу. Пока где-то кто-то организует плацдарм, дробит элериум, гасит фон, вычищает стражей, — он спокойно перечислял этапы чужого выживания. — И тогда с небес спускается экспедиционный корпус. И тогда «игра» заканчивается для всех. Даже для тех, кто сидел за стеной и просто ждал.

Он сделал паузу и посмотрел на реку так, будто река могла ему ответить.

— Но если плацдарма не будет… — сказал он тихо. — Никто не спустится. Никто никого не спасёт. И вот это, Виктор, впервые в истории выглядит… возможным.

Я почувствовал, как у меня в горле появляется сухость, хотя воздух был сильно влажный.

— Вы хотите сказать… — начал я.

— Я хочу сказать, — перебил Грейн, и голос его стал чуть жёстче, — что моя интуиция в первый раз говорит мне: мы все умрём. Не «многие». Не «часть». А все. Если будем работать так, как работали всегда.

Он снова посмотрел на меня. И в этот раз оценка в его взгляде стала откровенней.

— Я видел, что ты сделал вчера, — произнёс он.

Я же ничего не ответил, просто кивнул, ожидая продолжения.

— Мне нужно понимать, — продолжил Грейн осторожно, как человек, который заходит на минное поле и знает, что любое неправильное действие может лишить его жизни, — на что ты способен. Не для отчёта. А для себя, для… моих людей.

Я на секунду сжал зубы. Хотелось сказать ему всё. Хотелось вывалить на этого крепкого, уже пожилого человека весь тот, кошмар, что происходил последнее время как внутри, так и снаружи меня: про то, что внутри меня есть кто-то старый и могущественный, что я иногда чувствую себя не «одарённым», а инструментом, который кто-то держит в руке, что я не знаю, что во мне растёт, и не уверен, что это вообще можно назвать «моим».

Но если я скажу это, то что-то мне подсказывает, что я увижу в его глазах совсем не сочувствие. Я увижу решение. И я сам не был уверен, что это будет за решение.

— Я способен держать темп, — сказал я наконец и услышал, как сухо это прозвучало, будто я не про себя говорю, а про какой-то механизм. — Способен идти впереди. Способен прикрывать отряд. Но… — я выдержал паузу, — я не знаю, что будет, когда станет… хуже.

Грейн кивнул, будто ожидал именно этого.

— Это не совсем то, что я хотел услышать, но по крайней мере это честно, — коротко сказал он. — Это уже больше, чем смогуть сделать большинство из… этих.

Комендант неопределённо взмахнул рукой с сторону лагеря и мы недолго помолчали, отпивая остывающий кофе и думая каждый о своём.

В лагере кто-то кашлянул — сухо и болезненно. Кто-то громко позвал медика. Кто-то матюкнулся и тут же замолчал, будто боялся расплескать последние силы на ненужные звуки.

Грейн посмотрел туда, потом снова на меня.

— И ещё, — сказал он, и я понял, что сейчас будет тот самый «вывод», который он всегда оставлял на конец разговора, когда хотел напомнить: у каждой проблемы есть имя.

Он не смотрел на Олега открыто. Не потому, что чего-то боялся, а потому что не хотел лишний раз нервировать мужчину.

— Я слежу, — сказал он. — И напоминаю, что это твоя ответственность.

И это было сказано как обычный факт в стиле: «я знаю, что у тебя там в руках граната, и не делай вид, что её нет».

— Я не буду лезть в эту проблему сам… пока, ведь у меня есть ответственность перед всем лагерем. Но из-за этой же ответственности, я не позволю случиться… фигне. Понимаешь?

Я кивнул, и в этот момент у меня внутри поднялась злость. На себя. На то, что у меня появился «свой», которого я должен удержать. На то, что я даже отдохнуть нормально не могу, потому что в любую секунду Голос может вернуться, а рядом с большим скоплением уставших людей — это определенно приведет к катастрофе.

— Понимаю, — тем не менее, кивнул я.

Грейн сделал глоток кофе и криво улыбнулся.

— Значит так, — продолжил командор, и голос его вдруг снова стал тем самым командирским, без тени сомнений и с приказными нотками. — Через десять минут подъем. Завтракаем. Собираемся. Носилки я распределю так, чтобы смены были каждые двадцать минут. Темп будет не прогулочный.

Он оглянулся на лагерь и добавил чуть тише, но так, чтобы я понял: это сказано для людей, даже если люди сейчас не слышат.

— Я понимаю, что вы устали. Ты видишь, что многие ранены. Если мы останемся здесь или пойдём медленно, — он посмотрел на лес, на реку, на ржавые стволы, будто видел сквозь них то, что ещё не показалось, — то мы умрём.

Грейн чуть наклонил голову, словно ставя точку.

— Так что идём вдоль реки на восток. До «вашего» брода. И молимся бессмертному Императору, чтобы сегодня Скверна всё же не решила у нас забрать фору.

Он развернулся и пошёл к людям. Я же остался на секунду один, с горьким кофе во рту и с ощущением, что только что со мной поделились изрядной частью ответственности. Ответственности, которую я совсем не просил…

И дело было даже не в Скверне… ну, точнее не совсем в Скверне. Дело было в том, что правила игры начали меняться. А мы всё ещё пытались играть по старым…

Лагерь поднялся быстро — настолько быстро, насколько вообще может подняться лагерь, в котором треть людей на ногах держится только за счёт злости и остаточной инерции. Кто-то бежал за водой, кто-то торопливо засыпал угли землёй, чтобы не оставить лишнего запаха дыма, кто-то ругался на свою жизнь, Голодные игры и своё дурацкое решение стать одаренным.

Я помог ремнями закрепить двоих раненых на носилках так, чтобы их не болтало. Руки работали механически, и это было даже хорошо: когда тело занято, голове сложнее снова утонуть в тревожных мыслях.

Олег держался рядом. Я чувствовал его взгляд затылком и этого мне было достаточно. У каждого из нас сейчас было своё «не сорваться».

Грейн прошёл вдоль построенной колонны и коротко повторил то, что хотел услышать каждый и чего никто не хотел слышать на самом деле: никаких гарантий, всё зависит от них самих и колонна двинулась.

Мы шли вдоль реки на восток несколько часов. Носильщики менялись у носилок каждые двадцать минут и люди шли дальше, спотыкаясь о корни, вытаскивая друг друга из грязи, поднимая тех, кто падал от усталости. Разговаривать никто не пытался: слова отнимали дыхание, а дыхание сейчас было жизненно важно.

И вскоре мы дошли до места гибели Александра. Колонна не сбавляла темпа, ведь для остальных это место ничем не отличалось от любого другого — мокрый мох, корни, серые стволы, тяжёлый шум воды сбоку. Только у меня внутри всё сжалось, потому что я узнал место. Я не остановился и не повернул голову, просто на долю секунды сбился шаг, как будто споткнулся о корень, которого не было.

Олег поравнялся со мной, глянул мельком туда, где для всех остальных была просто странная рыхлая земля, и сжал челюсть так, что на щеке дёрнулась мышца. Мы ничего не сказали, все слова уже были сказаны тогда, мы просто прошли мимо, делая вид, что ничего не произошло, а внутри у меня снова поднялась глухая злость: смерть Александра здесь не оставила «памятника», только два человека теперь носят память о нём с собой… чтобы передать когда-нибудь эту память его близким.

Скверна молчала и не посылала нашей колонне никаких испытаний, даже шакалов не было слышно в округе. Мы стали присматривать место ночлега и, наконец, Грейн поднял ладонь — и колонна замерла.

— Ночуем здесь, — сказал он негромко. — Сегодня без огня. Палаток не ставим.

Никто не спросил «почему». А я в очередной раз подумал, что возможно, при явном отсутствии магии у иммунных, кажется, природа наделила их потрясающим чутьем. Но, я в своей жизни видел не так много иммунных, а Грейн был первым, с кем я перекинулся больше, чем парой слов, но… я чувствовал примерно то же самое. Спокойствие вот-вот кончится и, дай император, нам хотя бы удастся спокойно провести эту ночь.

Ночь показалась короткой и вязкой, как болотная вода. Мы легли так, как ложатся в местах, где на тебя в любой момент могут напасть, причём сделать это могут с любой стороны: спиной к деревьям, лицом к темноте, оружие в руках или рядом. Костра не было. Даже голос повышать Грейн запретил и лагерь заснул под усталый шепот людей, которые буквально заставляли себя заснуть.

В течение дня я следил за эсквайр-инструктором Фридрихом в колонне, хотя особых претензий у меня к нему не было. Ветеранов видно по тому, как человек двигается: без лишних шагов и движений, уверенно и спокойно, несмотря ни на что. Он помогал там, где надо: подтягивал ремни на носилках, подкладывал под раненого свёрнутый плащ, молча показывал новичку, как закрепить лямку, чтобы не порезало плечо. Но делал он всё это так, словно оказывал услугу не человеку, а самому себе, смирившись с тем, что эти люди буквально уселись сейчас ему на шею.

Грейну он, конечно же, подчинялся. Не потому, что уважал, а потому что слишком любил свою жизнь. Фридрих был индивидуалистом до костей, но даже он понимал простую арифметику Скверны: один ты долго не выживешь, вместе же шанс есть. И он выбирал шанс. Я бы сказал, что он выбирал «правильное», если бы в его взгляде не было той гнильцы, которая появляется у людей, привыкших всегда поступать только исходя из собственных интересов, игнорируя других.

Казалось, что я провалился в сон буквально на минуту, ровно настолько, чтобы тело и мозг чуть-чуть расслабились. И проснулся я не от шороха и не от внешней команды. Я проснулся от громкого приказа в голове.

«Вставай!»

Это не снова напомнил о себе Железный Маршал.

Я вскочил, будто меня ударили током. Холодная земля отпечаталась на ладонях, в лёгкие ворвался сырой воздух.

«Смотри!»

Маршал не пытался ничего объяснять словами, он просто указал мне, куда смотреть, чтобы всё увидеть собственными глазами.

Я врубил «Пробуждение инстинктов» почти рефлекторно — и сначала ничего не почувствовал, кроме бешеного стука собственного сердца. Потом где-то сильно на грани восприятия пришло другое: дрожь земли. Несильная, но ощутимая и пока… очень далекая. Какой-то… неправильный ритм, будто далеко под землей кто-то с силой протаскивает своё огромное тело. И ещё едва слышная вибрация, как от далёкого, очень далёкого тяжёлого бега.

Я ощутил это и у меня похолодела спина, а сердце пропустило пару ударов. Потому что я понял: это не случайная стая. Это погоня. И она точно идет по нашему следу. А еще я понял: если бы на моем месте был обычный одарённый, он бы сейчас ничего не услышал и не почувствовал. Слишком далеко.

— Тревога!!! — крикнул я, не заботясь о нервных клетках отдыхающих.

Люди вскинулись одновременно. Кто-то схватился за оружие, кто-то брлсился к раненым, кто-то просто вскочил и стоял, моргая, потому что мозг ещё не успел проснуться, а тело уже пыталось работать.

Грейн оказался рядом мгновенно — как будто и не спал. Он посмотрел на меня, и ему не понадобилось объяснение, он всё увидел у меня в глазах.

— Далеко? — спросил он коротко.

— Слишком далеко, чтобы их услышать обычным способом, — предупредил я его на случай, если он захочет перепроверить. — Но они идут по нашему следу. По земле, и… — я сглотнул, — и есть что-то под землёй.

Грейн на секунду прищурился. Я увидел, как его лицо стало ещё жёстче.

— Твоё решение?

Я не успел удивиться, как легко и просто он сейчас переложил на меня ответственность. Он не чувствовал опасность, я чувствовал. Пока не стало поздно, решать придется мне, это нормально.

— Тут они нас сметут. Нам нужно бежать к бролду и переправляться через реку. Не уверен… — я слегка сбился. — Но думаю через реку они за нами не пойдут.

Грейн кивнул, соглашаясь.

— Если это стражи зоны, то точно не пойдут. Собираемся! — повернулся он к лагерю. — Сейчас!!!

Лагерь свернули за минуты. Раненых подняли первыми — ремни, носилки, смены. Фридрих, подтягивая перчатки, тихо сказал, как бы между делом, но так, чтобы услышали я и Грейн:

— Их не утащить в темп. Оставьте груз — спасёте людей.

В его голосе не было жестокости. Был только трезвый расчёт. Самый честный вид жестокости. И эпитет «груз» как будто должен был помочь принять… правильное решение. Ослабив давление на совесть.

Грейн посмотрел на него так, будто взвешивал: пристрелить эсквайр-инструктора сейчас или позже.

— Мы не бросаем своих, — сказал он.

— Тогда умрут все, — пожал плечами Фридрих, и в этом жесте было столько уверенности в своей правоте, что даже мне внезапно захотелось его ударить.

— Тогда умрём вместе, — отрезал Грейн. — И работай, инструктор. Ты у нас ещё живой. Пока…

Фридрих криво усмехнулся и подчинился. Потому что жизнь свою он всё же любил сильнее своей гордости.

— Арьергард, — сказал Грейн, уже на ходу. — Фридрих, бери бойцов, будете прикрывать наш отход. Минируйте подходы. Берите РПГ, судя по всему, там есть крупные особи. Отходите сразу за нами, без геройства.

— Принято, — ответил Фридрих автоматически, как по уставу. И тут же добавил, уже своим голосом: — Надеюсь, у вас хватит мозгов поторопиться, комендант.

— Выполняйте мой приказ, эсквайр-инструктор, — спокойно бросил Грейн, не оборачиваясь.

Мы пошли сначала шагом, потом быстрым шагом, потом почти бегом. Носилки качались, люди менялись на ходу, кто-то падал — его поднимали и толкали дальше. Река была шумела слева, как будто смеясь над нашей суетой. Я видел, какой след за нами остаётся на мокрой земле, и понимал: оторваться от тварей не вариант, только успеть первыми до брода и переправиться.

Раздались далекие взрывы. Это сработали мины, установленные отрядом Фридриха. Грейн на ходу поймал мой взгляд и кивнул, похоже с благодарностью. Мы шли отошли достаточно далеко от места ночевки и, кажется, у нас оставался шанс добраться до реки первыми.

Через некоторое время, включённое «Пробуждение инстинктов» нащупало догонявший нас арьергард — эсквайр-инструктор и шесть одаренных бежали за нами, на мой взгляд чересчур поспешно, пропуская хорошие позиции для атаки, откуда можно было проредить настигающих нас тварей.

И в какой-то момент земля впереди бегущей замыкающей группы, чуть левее, вздулась и разошлась, как мокрая ткань. Оттуда вылезло нечто очень отдаленно напоминающее то ли червя, то ли жука. Хотя… он было слишком короткое для червя и слишком массивное для жука. Похожее на смесь крота и бронированной личинки, только размером с автомобиль, с плоской мордой и «зубами» из чёрного металла, которые скребли друг о друга так, что звук резал уши. Двигалось оно странно, но быстро, рывками, выталкивая себя наружу и тут же ныряя обратно, как будто под ней была не твердая земля, а водяная гладь.

Один инициированный не успел отскочить. Его тело просто ухватили снизу зубами и дёрнули вниз, под землю. Крик бедолаги оборвался еще на вдохе.

Ещё двое бросились помочь и, хоть это был достойный человеческий поступок, но одновременно и самое глупое, что они могли сделать. А еще это показало, что вчерашние гражданские так и не научились правилам Мертвого мира. И, уже не научатся…

Тварь вынырнула новым рывком, ударила эту смелую пару боком, как тараном, и разнесла их, как кегли. Несмотря на включённую «Каменную кожу», один остался лежать на земле и не шевелился. Второй, хрипя, пытался ползти, оставляя за собой тёмный след.

Фридрих дал залп из РПГ. Вспышка, удар, комья земли взмыли в воздух. Тварь дернулась, но не умерла — только разозлилась и ушла вниз, оставив на поверхности рваную воронку. И сразу же где-то неподалёку раздался знакомый стрёкот. Свита большого Червя-Стража! Жуки, которых мы уже знали, и сейчас они шли, как грамотная облавная сеть: растягиваясь, обходя, поджимая.

— Уходим!!! — заорал Фридрих, и в его голосе впервые за всё время появилась паника. Это была ещё не истерика, но это был явный посыл: «Я не хочу умирать здесь!».

Эсквайр-инструктор развернулся и побежал. За ним — двое его людей. Ещё один остался на секунду, пытаясь понять, сможет ли он помочь раненому — и эта секунда стала его последней: тварь из-под земли снова проявилась на поверхности, и человек провалился под землю, как в люк.

— Комендант! Арьергард в беде! — рявкнул я, вскидывая оружие.

Я видел, как Фридрих и оставшиеся двое из его группы бегут к нам, не разбирая дороги, и как за ними в просветах между деревьями мелькает смутное движение, и как земля под ногами периодически «дышит» — подземная тварь не отставала. Если они ворвутся в колонну, то нас сомнут в секунды. Если мы остановимся, нас догонят тяжёлые стражи средней зоны, те, что идут медленней, но уже чувствуются «Пробуждением», а еще «лёгкие» жуки сжимали своё кольцо.

Я сделал выбор прежде, чем я успел о нём пожалеть.

— Комендант! До брода меньше километра! Подготовьтесь к переправе, но сохрани вас император лезть в воду самим! Дождитесь меня!

Грейн коротко кивнул. На его лице застыл невысказанный вопрос, много вопросов, но время для них было точно неподходящее. Тем более, что как заяц из кустов выскочил Фридрих и за ним два оставшихся в живых одаренных. И, судя по скорости, эсквайр-инструктор точно не собирался здесь задерживаться.

«Выброс» поднялся внутри тела, как тёплая волна. Я напитал силой мышцы побежал вперед, туда, где земля снова начала подниматься. Туда, где зубастая тварь уже собирались выползти наружу…

— Командир! Я прикрою! — раздался возглас Олега и от этого мне стало как-то легче на душе. Прогремел выстрел снайперки и особо шустрый жук покатился по склону мёртвой тушей.

И в этот момент я понял, что мы с этим вчерашним гражданским уже кое-что научились делать очень хорошо! Например, убивать тварей…