Этих тварей, ранее, я знал в основном по фильмам, по учебным методичкам и книгам. По героической фантастике, где герои непременно убивают этих гнусных тварей. Тогда «мутант» в моей голове означало: «тварь, ходящая на двух ногах, которой когда-то не повезло быть человеком».

Потом я увидел, как люди превращались в мутантов на моих глазах при Перегрузке на Арлекине. А затем встретил их уже на Скверне и чуть не сдох от этой встречи.

Сейчас передо мной стояла другая версия того же явления. Мутант, у которого человеческого осталось больше, чем появилось нечеловеческого. Мутант, который пришёл сам, без оружия, с поднятыми руками. Мутант, который не вошёл через дыру в периметре, хотя мог, и стоит за её краем, и ждёт.

«Так не бывает», — пронеслась внутри моего сознания тревожная мысль.

А вот, оказывается, бывает! И в эту секунду, ровно в эту, у меня внутри стало «теснее». Я сразу понял, что произошло, просто внутри меня кто-то, наконец, вернулся. Тот самый, кого не было двое суток. Маршал не сказал ничего, но я почувствовал его присутствие так же ясно, как чувствуешь спиной, что в комнату вошёл другой человек, даже если он молчит и не двигается.

И вот это было важным моментом, он ведь не проявлялся в последнее время. Не отвечал на мои мысленные вопросы, не реагировал на охоту, на тушу стража, на радио. А сейчас, он вернулся. Не «откликнулся», а именно вернулся. Сам.

Значит, он проснулся не от угрозы. Угроз у меня за эти двое суток было предостаточно, но он на них не реагировал, обоснованно считая, что я справлюсь сам.

А сейчас он проснулся от того, что я смотрю на Гримма. То есть Маршал уже знает, кто это. Маршал такое уже видел. Когда-то… Где-то…

— С возвращением, — сказал я ему мысленно, не сводя глаз с Гримма, крепко обхватывая рукоятку меча ладонью.

«Стой. Не торопись принимать решение. Дай мне посмотреть»

— «Смотри», — сказал я мысленно. — «Только поторопись, пока у меня еще есть возможность для первого удара. Слишком он… здоровенный»

«Подожди. Это важно»

Я почувствовал, как у меня внутри что-то отпустило. Не сильно, не до конца, но отпустило. Маршал не сказал «беги». Маршал не сказал «бей». Маршал сказал «дай посмотреть», а это, по нашим с ним непростым отношениям последних месяцев, означало — он не считает ситуацию мгновенной угрозой. Если бы считал, я бы это услышал в первую же секунду.

Я почувствовал, как его внимание медленно скользнуло «через» меня в сторону Гримма. Я снова, как уже бывало, оказался в нелепой конструкции: я смотрю глазами, Маршал смотрит через мои глаза, и при этом видит он там что-то, чего я в принципе не вижу. Или вижу, но не понимаю.

Гримм не пошевелился. Руки всё еще подняты, бледные глаза смотрят на меня. Он ждал. Маршал же молчал секунд десять. Долго, по его меркам. Потом сказал коротко, и я сразу понял, что он только что увидел что-то чрезвычайно интересное.

«Неужели⁈»

И столько было в его голосе удивления и еще каких-то чувств, которые я нифига не понял, что я утвердился в своем подозрении.

«Что там?» — спросил я мысленно. — «Знакомый?»

«Не лично он. Но я знаю… знал… таких как он. И это очень странно»

— А можно всё же поподробней? — я невольно сжал рукоять «Гладиуса» чуть крепче.

«Позже, Виктор. Главное, это не „дверь“, Виктор. Изнанка через него не пройдёт. Она его уже пробовала сожрать. И подавилась»

«То есть это всё-таки мутант», — продолжил я мысленный диалог.

«Это мутант. Но, одновременно, и нет»

Я медленно выдохнул. Если Маршал начал говорить загадками, то дело серьезное. Понятно, что сейчас не время для долгих диалогов, но чёрт побери! Мне бы побольше ясности!

Одно радовало. По крайней мере сейчас передо мной не та опасность, которой я больше всего боялся. Не повторение Олега. Не «он сейчас откроется, и через него полезет всякая иномирная хтонь». Это уже было хорошо.

«Ты с такими уже сталкивался?» — всё же уточнил я для понимания.

Маршал молчал чуть дольше, чем нужно. И в это молчание тоже было странным, учитывая ситуацию.

«У меня были подобные братья. Но они становились такими сознательно. Этот — случайно».

«И что мне сейчас делать?» — спросил я. Сам не знаю, зачем. Просто вырвалось.

«Убивать его сейчас — большая ошибка, Виктор. Но решать тебе»

Ну охренеть, вообще! Спасибо, конечно, любимый наставник, очень содержательно и полезно. Хотя… я и без него уже всё, в общем, решил…

Я повернул голову в сторону вышки. Олег сидел, припав к прицелу, и я видел, что палец у него лежит на скобе, а не на спусковом крючке. Всё же Грейн отличный инструктор.

— Гримм, — сказал я громко, не повышая голоса больше необходимого, на всякий случай разговаривая односложными короткими фразами, прямо как Маршал. — Меня зовут Виктор. Заходи. Медленно. Руки на виду. Ближе, чем на пять шагов ко мне не подходить. На вышке снайпер. Дёрнешься — стреляет. Понял?

Он чуть наклонил голову. Опустил руки и пошёл вперед.

Медленно, как и было сказано, через средний проход. Не глядя по сторонам и не озираясь. Просто шёл, как идёт человек, которого пустили в тёплый дом после очень холодной ночи.

Я отступил на пять шагов, чтобы между нами оставалась дистанция. Олег с вышки сопровождал гостя дулом винтовки. Я держал «Гладиус» под рукой, не вынимая.

Гримм остановился ровно там, где я ему и сказал за пять шагов до меня и поднял на меня бледные глаза.

И, наконец, сделал кое-что, чего раньше не делал. Он криво улыбнулся.

Это не была «приветливая улыбка». Это была короткая, неловкая дёрготня уголка рта, как у человека, который очень давно не пользовался этой мышцей и не уверен, что она ещё работает. И именно поэтому она меня внутри задела что-то сильнее, нежели он бы сейчас рассказал мне историю своей жизни. Этот человек когда-то умел улыбаться. И, судя по всему, помнил, что в ситуации, когда тебя пригласили в гости, это нужно сделать.

— Сядь вон туда, на ящик, — сказал я, кивнув в сторону. — Не двигайся. Сейчас принесу еды.

— Угу.

Я отошёл, не сводя с него глаз. Олег с вышки коротко мне просигналил — мол, держу. Я кивнул и пошёл к складскому контейнеру.

Покрутил в руках сухие брикеты пайка, немного подумал и взял весь котелок, в котором была уже немного остывшая, но всё еще теплая витаминная бурда, ложку и кружку воды. Поставил на ящик в трёх шагах от него и отступил. Гримм подождал, пока я отойду, и только потом потянулся. Неловко и осторожно, как будто пальцы у него были чужими, взял ложку и начал есть.

Ел Гримм, надо признать, как человек. Не торопясь. Не запихивал в рот, глотая не жуя, а работал ложкой размеренно и неторопливо. Запил из кружки. Спокойно поставил кружку на ящик и сказал:

— Спасибо, Виктор.

Как сказал бы взрослый мужчина, которого угостили ужином.

— Гримм, — сказал я. — Ночь проведёшь в контейнере. Закрою снаружи. Это не наказание. Это страховка, пока я не пойму, что с тобой делать дальше. Согласен?

Он подумал и кивнул.

— Согласен, — сказал он наконец. И снова — кривая короткая улыбка. — Стены. Это хорошо.

«Стены — это хорошо». Запомним.

В крайний жилой контейнер, который стоял у самой стены и был дальше всего от командирского, я его и завёл. Не подходя ближе пяти шагов. Контейнер этот был нестандартный, всего на четверых. Но здесь жил один эсквайр Фридрих, благо пустого места было предостаточно из-за тотального некомплекта базы. И внутри не было ничего необычного. Четыре постели, пустые тумбочки с пустым же шкафом и табуретки рядом с приваренным к полу столиком.

— Заходи.

Он зашёл и тут же сел на койку. Положил руки на колени и посмотрел в сторону окна.

Я закрыл дверь. Прикрутил снаружи проволоку и навесил замок. На случай, если ему придёт в голову, что стены — это, конечно, хорошо, но ему хочется чего-то ещё.

И только когда замок щёлкнул, я понял, как у меня дрожат руки. Мда… А я-то думал, что прошёл уже всё, что можно пройти…

Олег спустился с вышки, как только я ему махнул. Подошёл и встал напротив меня молча.

— Командир, — сказал он наконец. — Это мутант.

— Да.

Он молчал, а я его не торопил.

— Командир, — повторил он, и голос у него на этот раз дрогнул. — Я смотрел на него в прицел. У меня всё внутри говорило — стреляй. Не глазами говорило. Глазами я видел просто здоровенного мужика. А внутри, в животе… — он коснулся себя ниже груди, — было ощущение, что я смотрю на… не на человека. Как будто увидел змею в траве и ещё не понял, что увидел, но руки уже задрожали.

Я внимательно на него посмотрел.

«Пробуждение» у Олега, разумеется, было, но в отличие от меня, эта техника у него была слаба. Но то, что он только что описал, было не работой «Пробуждения». Это была обычная человеческая интуиция, которая работает не через знания и умения, а неведомую фигню в животе, которую все мы знаем с детства и которая, некоторым из нас, спасает жизни.

Внезапно, снова «проснулся» Маршал.

«Парень растёт. Он уже полезен, но возможно когда-то он станет незаменимым»

Смелое заявление, а уж из уст Маршала — так вообще фантастическое. Однако, старый ворчун повидал много всякого и уж кому-кому, а его суждениям я точно могу доверять.

— Олег, — сказал я вслух. — Запомни, что ты сейчас чувствовал. И в следующий раз доверяй этому. Это у тебя «голова» начинает работать чуть-чуть на другом уровне. У одарённых так всё начинается.

Он не переспросил и не удивился. Просто медленно кивнул, как будто получил подтверждение тому, что и сам уже подозревал.

— А он? — Олег качнул головой в сторону крайнего контейнера. — Он кто?

— Мутант. Но он не опасен. Я… так думаю. Поэтому, мы его не убили. И да, я понимаю, что делаю.

Он молчал, и я закончил.

— И ещё одно, — сказал я. — Сегодня спишь только ты. Я караулю. Это не обсуждается.

— Командир, я лучше с тобой посижу.

— Не лучше.

— Я не усну.

— Разговорчики! — сказал я твёрдо. — У тебя завтра рабочий день, я тебя невыспавшимся не хочу видеть.

Он постоял секунду. Потом кивнул — коротко, как кивают, когда не согласны, но подчиняются и пошёл к своему контейнеру. Но на пороге обернулся.

— Командир, если что — я рядом.

— Принято, боец, — хмыкнул я. — Я это ценю.

Он зашёл к себе и закрыл за собой дверь, и я остался один.

Точнее, не один, конечно. Где-то в моей голове сидел Маршал, который сегодня то приходил, то уходил, а сейчас сидел рядом тихо, и я это чувствовал. Олег ворочался в «нашем» контейнере, пытаясь заснуть. А в бывшем жилище эсквайр-инструктора Фридриха, за двумя миллиметрами стального листа и одним замком, сидел Гримм.

Я устроился у стены соседнего контейнера так, чтобы и дверь к Гримму была у меня в прямой видимости, и вышка тоже. Сел на ящик, накинул на плечи одеяло, поставил рядом заряженный дробовик. Лопатку положил на колени, хах!

И стал слушать, регулируя «Пробуждение».

Сначала из контейнера не было слышно ничего. Потом раздался тихий медленный скрип койки. Видимо, Гримм лёг. Через пять минут последовало спокойное, ровное дыхание. Я увеличил мощность «Пробуждения», чтобы убедиться, и да, дыхание было настоящее. Через минут десять оно стало глубже. Мутант уснул. На моей базе, в моем контейнере.

— Да ты чёртов авантюрист, эсквайр Виктор, — заметил я сам себе с улыбкой.

Мутант уснул так, как засыпают люди, у которых очень давно не было крыши над головой и у которых сегодня впервые за долгое время появилась причина не караулить себя самому всю ночь. То есть он мне, в каком-то смысле, «поверил». Я же ему пока нет. А вот он мне — уже.

Это, надо признать, добавляло сегодняшнему вечеру определенную атмосферу.

«Хочешь посмотреть?»

Негромкий голос Маршала возник внутри меня, спустя примерно полчаса.

— Куда?

«В него. Он спит. Удобный момент».

— А так можно?

«Можно. Ведь ты не лезешь ему в голову, ты смотришь на саму структуру. Так смотрят на больного, который находится под наркозом. Врач смотрит. Который имеет на это право»

— Покажи как.

«Включай „Пробуждение“. Сильнее. Еще сильнее. Теперь фокусировка. Как можно „уже. И ищи не 'движение“, а „структуру“. Я подскажу, куда смотреть»

Я медленно включил «Пробуждение». Сфокусировал в тонкий луч, как и просил наставник. Маршал внутри меня едва заметно «потянул» внимание, и в моём восприятии прибавился новый слой — я начал различать у Гримма что-то ещё, помимо обычного человеческого тепла.

Я бы не назвал это «видением». Это было ощущение. Как если бы под кожей у него — по плечам, по предплечьям, вниз по рёбрам, по бёдрам — пролегала тонкая, очень тонкая сеть. И это были не сосуды и не нервы, а что-то другое. Что-то, что я уже видел сегодня вечером. И что-то, что я хорошо знал… с другой стороны.

Я знал эту структуру. Я её вчера вырезал из туши стража.

— Маршал, — медленно сказал я. — У него под кожей — это что, элериум? Та же «проволока», что у стражей?

«Можно сказать и так»

— То есть он… что? Он что, тоже тварь?

«Нет. Слушай внимательно. Материал тот же. Это элериум. Похожая сетчатая структура. Ты правильно всё различил и сделал выводы. Но… ты смотришь не туда»

— А куда смотреть?

«На функцию. У стража эта сеть является нервной сетью и, одновременно, частью скелета. Он с ней рождён, точнее — был рождён уже изуродованным природой Мёртвого Мира. Эта сеть для него является нормой с рождения»

— А у Гримма?

«Видишь у него уплотнение в центре груди?»

Я подтянул внимание и увидел. Маленькое, тусклое и несимметричное свечение. На том месте, где у нормального инициированного должен был бы быть Источник.

«Это то, что должно было стать его Звездой. У него при инициации она зажглась. Но, на маяк пришла Изнанка и попыталась его сожрать. Но не смогла. Его Воля это не позволила…»

— И⁈ — уточнил я в нетерпении.

«Свежая Звезда для Изнанки — как маяк. Она идёт её пожирать, вместе с человеком. И обычно ей это удаётся. Но не в этот раз»

Маршал снова. замолчал. И я почувствовал, что он сейчас не «подбирает слова». Он по-настоящему собирается с мыслями.

«Виктор. То, что произошло с ним дальше, я тебе попробую объяснить, но имей в виду — я сам это сейчас, глядя через тебя, вижу впервые в жизни. Изнанка пришла. Должна была забрать его Звезду. А его Воля — в этот же момент, без подготовки, без обряда, без круга, без братьев, без единой подсказки — расщепила собственное Созвездие! Еще даже не сформировавшиеся Созвездие, чёрт его дери! То, которое в этот момент только-только начинало собираться в Источник. Понимаешь? Он не дал Изнанке войти. Он не просто „выдержал давление“. Он, образно говоря, взорвался изнутри быстрее, чем она успела его сожрать! Распался на отдельные Звёзды и далее расплескал их по всему, что было под рукой — по скелету, по плоти, по крови. Стал тем, что ты видишь сейчас у него под кожей. А Изнанка ткнулась в это, обожглась и ушла. Просто ушла. Ничего не забрала, потому что забирать стало нечего»

— А он, — медленно сказал я, — он… остался? Как человек?

«Он остался. У него есть Воля, но нет и уже никогда не будет Источника. У него нет ни единого шанса стать Рыцарем в нормальном смысле. И он совершенно точно — человек. Он — Незримый».

Маршал некоторое время помолчал. И в этом молчании я услышал что-то, чего раньше у него не слышал. Маршал был… ошеломлён.

«Виктор. Я тебе должен честно сказать одну вещь. За все время, что я прожил, я ни разу не видел, чтобы человек проходил такой переход без Источника. Я видел братьев, расщеплявших Созвездие в безвыходной ситуации. Они не хотели сдаваться, они жаждали еще послужить Ордену и жертвовали самой своей сутью ради других. Я видел, как они умирали как Рыцари, в момент разрушения. Я видел, как из этих „смертей“ рождались Незримые. Но всегда! Всегда на это шли люди со зрелым, развитым, отстроенным десятилетиями, а то и столетиями Источником и сформированным Созвездием. Они расщепляли то, что у них уже было. Этот же — расщепил то, что у него ещё не успело собраться. Это, Виктор, не „редкий случай“. Это, исходя из моего опыта, просто невозможно. И, тем не менее, он сейчас прямо передо мной»

— И что это значит, Маршал?

«Это значит, что я смотрю сейчас на человека, у которого Воля, я не побоюсь сказать, немыслимая. И мне нужно это переварить. Дай мне минуту»

И он действительно замолчал. Я никогда раньше не слышал, чтобы Маршал просил у меня время «на подумать», но я его ему дал.

— Маршал, — тихо сказал я, когда понял, что минута прошла. — Я не до конца понимаю одну вещь.

«Спрашивай»

— Ты говоришь — он расщепил то, что у него не успело собраться в Источник. То есть он, по сути… он же не был Рыцарем. Он был обычным человеком в момент инициации. Откуда у него вообще взялась такая Воля?

«Вот это, Виктор, и есть тот вопрос, на который я сам сейчас ответа не имею. Воля у людей бывает разная. Бывает наработанная — годами, болью, тренировками, сражениями. Бывает врождённая. Я знал и тех, и других. Но того уровня, который нужен для перехода в Незримые — такая Воля наработкой точно не достигается. С такой Волей рождаются. Раз в поколение. Раз в два поколения. Очень редко. Во времена Федерации, в Ордене Стальной Воли, таких людей можно было пересчитать по пальцам. Потому что они особенные. Нельзя просто взять и расщепить свой Источник. Ты должен быть человеком исключительной Воли и… веры»

— А этот?

«А этот просто родился где-то на задворках Звёздной Лиги, каким-то образом попал на Скверну, в стрессовую ситуацию повышенного энергетического фона элериума и попытался инициироваться. Но когда на него навалилась Изнанка, его врождённая Воля сделала единственное, что могла сделать без подготовки, знаний и без помощи братьев. Она просто взорвалась. Но не так, как взрываются Источники у ваших бедолаг, а взорвалась упорядоченно, и просто спасла его»

— То есть он — кто? Человек, которого всегда искал Орден?

«Ну, если ты забыл, Виктор, Орден на момент его рождения уже тысячи лет как уже не существовал. Его упустила сама человеческая раса, потому что способов и ритуалов, которые бы искали бы таких людей, больше не существует. Он родился в мире, в котором его никто не ждал, никто не учил, никто не вёл. И когда пришло время — он сам разобрался. Так, как смог… Это, между прочим, тоже о нём кое-что говорит».

Я молчал, не зная, как это прокомментировать. Эта информация буквально… подавляла.

«Виктор. Ты понимаешь, что таких людей критически мало? Они не просто редкие. Их реально мало! На всю Империю, на все Семь Великих Государств — может быть, единицы. Десятки, если очень повезёт. И каждый из них сейчас, скорее всего, либо в имперской гвардии тянет лямку безо всякого понимания того, кем он мог бы быть, либо где-то на фронтире сходит с ума от того, что чувствует то, чего никто вокруг не чувствует. Ведь они рождены для битвы с Изнанкой! А этот человек попал на Скверну, прошёл инициацию в одиночку, выдержал Изнанку, стал Незримым и! Внимание! Случайно пришёл к тебе!»

— И что мне с этим теперь делать?

«Это, Виктор, ты сам решишь. Я только объясняю, кого ты впустил на свою базу сегодня вечером. А что с этим делать дальше — это уже твоё дело. Я в это лезть не буду»

— Спасибо, дорогой наставник, — буркнул я с немалой долей сарказма. — Очень содержательно.

«Я серьёзно, Виктор. Я тебе сказал то, что сам сейчас, глядя через тебя, понял. Дальше — думай сам. У тебя на это пара часов до рассвета»

Я долго молчал.

— А они, твои Незримые… — сказал я наконец. — Они были какими?

«Суровыми. Очень. У людей, которые сознательно ломают собственное Созвездие ради того, чтобы продолжить бой, не бывает мягкого характера изначально, еще в виде „нормального человека“. А потом они становятся… еще хуже. Они теряют человечность, Виктор, и живут только ради одного. Ради бесконечной битвы с порождениями Изнанки. До самой смерти, без исключения»

Я слушал и смотрел на сеть под кожей у спящего Гримма. Вспоминал его «спасибо», его «стены — это хорошо», его аккуратное использование простой ложки, его тихое детское засыпание, как только он понял, что ему ничего не угрожает.

— Этот не такой.

«Этот совсем не такой. Потому что он не выбирал. Те выбирали и были ответственными за свой выбор. Многие… да практически все братья пробовали совершить „переход“ в момент своей гибели. Но это получилось далеко не у всех. Причем, мы были лучшими из лучших, не забывай об этом. Этот же просто… случился. Без выбора, без злости и без… осознания. Это, между прочим, в нём может быть очень полезной чертой. Если проживет достаточно долго»

Я зацепился за «если».

— А почему он может не прожить долго?

«У этого перехода есть цена, Виктор. Тело, пропитанное Волей и элериумом, постепенно само себя сжигает. У классического Незримого стандартный срок год, два, может три. Дальше наступает выгорание. Тело перестаёт справляться»

— Год-два-три, — повторил я тихо.

«Это не приговор. Я лично знал тех, кто жил значительно дольше. Кто-то пять. Кто-то десять лет. А кто-то жил столетия. Зависит от двух вещей».

— От каких?

«От изначальной силы Воли — чем мощнее было Созвездие, тем дольше тлеет распределённая Воля. И от ярости… От ненависти к врагу… Самые упрямые и злые тянули столетиями. У нас в Ордене даже была фраза — „они уходят, когда устают ненавидеть“. Это не метафора, это правда, Виктор. Пока ярость держит тело — оно горит, но не сгорает»

Я смотрел на сеть под кожей у Гримма и пытался прикинуть, сколько ему отмерено.

— А у этого… сколько?

«Не знаю. У него Воля, как я тебе сказал, исключительная. Если бы у него был отстроенный Источник до перехода, то он точно бы тянул столетиями, как мои братья. У него же Источника не было, была только сырая Воля. Я бы дал ему, по самым осторожным прикидкам, лет пять-семь. Если будет беречься и если рядом будет правильная опора, может быть десять. Может быть больше»

Я закрыл глаза, пытаясь осознать всю полученную сейчас информацию.

«Виктор?»

— Да?

«Не говори ему об этом. Сам он этого знать не может. А если ты скажешь, то можешь его сломать. Этот разговор явно не для его первого дня. Когда придёт время… если прийдет… я тебе скажу»

— Хорошо, но… Расскажи мне про них побольше… Про Незримых.

И Маршал ответил.

«В моё время, когда ещё существовал Орден, у нас была одна особая категория братьев. Это был не отдельный титул. Не „выше“ и не „ниже“, как это обычно бывает. Орден внутри Ордена. Те, кто прошёл через саму смерть и не умер»

— Смерть?

«Слушай и не перебивай. Рыцарь Ордена Воли — это точно не „человек с одной Звездой“. Это носитель Истинного Созвездия. Полноценной структуры из множества Звёзд. У моих братьев в среднем было по десятку и больше. Это была настоящая элита. Перед которой ваши имперские Великие Командоры — всего лишь сильные одарённые-инвалиды, не более. Понимаешь?»

— Примерно понимаю.

«Теперь представь рыцаря Ордена в безвыходной ситуации. К примеру, он отрезан в Изнанке. Ранен так, что должен умереть. Должен закрыть прорыв собой. Или он просто выживший после боя, когда Созвездие выгорело наполовину, а вокруг ещё полно тварей. Представь любую такую ситуацию».

— И?

«И у такого Рыцаря был всего один выход. Он мог сознательно разрушить собственное Созвездие. Сжечь его. И распределить остатки Воли по телу. Сжечь то, что делало его Рыцарем, и продолжить бой в том, что осталось»

Я молчал, пытаясь всё это осознать.

«Созвездия после этого больше не было. Отдельные „Звёзды“ где-то просто не могли уцелеть. Созвездия как структуры больше не существовало. Но! Воля рыцаря всё еще была с ним. Распределена по телу»

— И зачем всё это?

«Ну… Это, как минимум, давало три вещи. Первое: ты не умер. Тело начинает работать на распределённой Воле. Человек получает звериную „физику“. Прочность кожи, как у танковой брони. Фантастическую регенерацию. Я своими глазами видел, видел, как у них отрастают заново потерянные конечности. Чудовищная сила. Это просто надо видеть. И да, ты больше не Рыцарь. Ты берсерк. Фанатик. Смертник»

— А вторая вещь?

«Второе: тебя больше не видит Изнанка. Изнанка ищет Созвездия и Звезды. У тебя нет ни того, ни другого. Слепое пятно. Голос, Зов, Сдвиг, Трещина — всё это не действует. Понимаешь, что это значит, когда воюешь с Изнанкой?»

— Понимаю. Можно пройти туда, куда никто другой не пройдёт.

«Да. Они были нашим клинком. Неудержимым Авангардом. О ни первыми врезались в прорывы, в которые обычный Рыцарь не мог войти, не выдав своё присутствие заранее»

— И третье?

«Третье — и это, Виктор, самое важное. Ты теряешь все „тонкие“ техники. Техники Рыцарей. Нечем „кастовать“. Нет лучей от Источника, нет „звёздного“ рисунка. „Выброса“ в нормальном смысле нет. „Каменной кожи“ тоже нет. Остаётся груда силы, хаотично разбросанная по телу. Вперед и только вперед, надеясь на новые свойства организма. Грубая сила, ничего более»

— То есть он не «маг». Он именно «таран».

«Именно! Но не считай его слабее обычного одарённого. Он сильнее физически. Просто сила другого качества. Техники ноль, а мощи много»

Я долго ещё сидел у стены, глядя на дверь крайнего контейнера, на стальную проволоку, на навесной замок, на медленно светлеющий горизонт за вышкой. И думал.

И, надо признать, у меня в голове сейчас многое сходилось не в ту картину, к которой я привык.

Орден Воли, который Маршал так упорно мне рисовал, был, оказывается, не тем, чем мне представлялся раньше. В моей голове до сегодняшнего вечера он был чем-то красивым и пафосным. Рыцари в начищенной броне, белые плащи, мраморные залы, девизы. А оказывается, был ещё один, внутренний слой. Слой угрюмых бойцов, которые в безвыходной ситуации сознательно сжигали собственное Созвездие, превращались в берсерков и шли в прорыв, потому что этого требовала сама их суть. Те, кого Изнанка переставала видеть напрочь. Те, кто горел изнутри и умирал, когда уставал ненавидеть.

Те самые, кто, по словам Маршала, и были «острием» Ордена.

Я об этом раньше нигде не читал. Ни в одной героической фантастике. Ни в одной имперской хронике. Не слышал ни в одном из сказаний Ястребов. Это была другая, тёмная и неудобная сторона того самого Ордена, к которому Маршал буквально за шкирку тащил меня.

И вот один из таких величайших воинов человечества — пусть «случайный», пусть «кривой», сейчас спал в моём контейнере. За стальной дверью. Под замком из проволоки…

Под утро, когда небо над «Браво-7» начало чуть-чуть, на полтона, светлеть с восточной стороны, я ещё раз тихо включил «Пробуждение» и посмотрел в сторону крайнего контейнера.

Гримм всё еще спал.

Сеть под кожей у него стала чуть ярче — то ли от того, что он восстанавливался, то ли от того, что я уже понял куда конкретно смотреть. Маленькая тусклая «звезда» на уровне грудины никуда не делась.

И вот тут, в эти серые предрассветные минуты, у меня в голове сложилась простая короткая мысль, которая до того весь вечер крутилась где-то в стороне, но не оформлялась.

Нас теперь — трое. Не двое! Трое!

Я подумал об этом и сам себе удивился. Я не подумал, что «у меня прибавился пленник в карантине». И не подумал, что «у меня появилась обуза». А конкретно решил, что нас стало трое. И самое странное, что у меня внутри это не вызвало ни малейшего сопротивления.

Я повертел эту мысль в голове.

Я ведь стал осторожнее за последние недели. Сильно осторожнее. После Олега и того, что в него тогда влезло, я научился не доверять никому и ничему сходу. Я перепроверяю всё, что вижу и думаю.

А этому… чуду, поверил. Сразу же! Глянул на этого здоровенного лысого мужика с поднятыми руками — и внутри что-то сразу сказало: «он свой».

Это, надо признать, и удивляло меня сейчас сильнее всего остального.

Сильные союзники мне не помешают, это точно. На фронтире лучше иметь под боком берсерка с обратным отсчётом на «самоуничтожение», чем сидеть вдвоем в дырявом периметре с одним бывшим преподавателем танцев. Это арифметика простая, и арифметика очевидная.

Где-то на задворках сознания, правда, мелькнула неприятная мысль про Инквизицию. Что бы они сказали, если бы узнали, что эсквайр Виктор впустил мутанта на режимный объект, накормил, спать уложил и собирается утром и дальше обзаться?

Я фыркнул и поправил сам себя. Да какая, к чёрту, разница, что скажет Инквизиция!

У меня уже в команде есть Олег — парень, через которого Изнанка чуть не вошла в эту самую базу неделю назад. Если бы Инквизиция узнала про Олега, они бы и его, и заодно меня, и заодно «Браво-7» спалили бы дотла, не разбираясь.

У меня же в голове сидит призрак рыцаря Ордена Воли, тысячи лет назад исчезнувшего из Вселенной. Да и я сам, эсквайр Виктор, по чьим внутренним каналам уже течёт совсем не та сила, которую принято считать «нормальной» в Империи — это тоже, если разобраться, для Инквизиции готовая статья.

В этом контексте «одним мутантом больше, одним меньше» — действительно не та проблема, из-за которой стоит сейчас не спать.

— Будем решать вопросы по мере поступления, — пробормотал я тихо.

Я посмотрел на восток. Серое небо и правда начало наливаться чуть более тёплым оттенком, у Скверны это означало, что сегодня будет солнце, и это был настолько щедрый подарок от планеты, что я даже на секунду забыл, где нахожусь.

Гримм за стальной дверью спал. Где-то далеко в лесу завыл шакал. Олег в своём контейнере, скорее всего, тоже не спал, а лежал и тревожился, что я ему запретил. И на улице, закутавшись в одеяло, сидел я.

Нас теперь — трое.

И, надо признать, у меня от этой простой арифметики на душе было гораздо легче, чем должно было бы быть у человека в моём положении.

— Ладно, — сказал я тихо в начинающийся рассвет. — Будем живы — не помрем…