Я молчал. В голове у меня была звенящая пустота.

— Когда человек зажигает Звезду в одиночку, без круга, без братьев, которые его защищают, — продолжил Маршал ровно, — у него есть три варианта. Только три. Других вариантов у него нет.

— Слушаю.

— Первый вариант самый частый. Звезда не вспыхивает ни ярко, ни тускло. Она вспыхивает «как-то». Бесконтрольно разгорается и… просто сжигает человека изнутри. Тело не выдерживает, человек просто умирает. По вашей статистике это и есть основная масса погибших в инициации Голодных Игр. Так было во все времена, эти люди, их примерно 90 процентов, просто не в состоянии иметь стабильный Источник. Вот только раньше мы их выявляли заранее, а вы… Вы их просто убиваете.

Я молчал. Пока всё было более-менее понятно, разве что фраза про «мы их выявляли заранее», уверен, повергла бы в шок всех наших ученых и, возможно, и саму Инквизицию, ведь это официально считалось абсолютно невозможным!

— А второй вариант?

— Второй вариант. Звезда вспыхивает по-настоящему. Истинная, яркая, видная всему миру. И Изнанке тоже. Изнанка приходит на эту яркость, потому что для неё это маяк. Раньше её снаружи держал круг. Сейчас снаружи никого нет, защитить человека некому. Она входит, не торопясь, как в открытую дверь. Человек ещё жив. Часть его всё ещё человек, но другая часть его… уже не человек. И эти бедолаги теперь…

— … мутанты, — закончил за него я.

В голове у меня медленно перестраивалась картинка мира, которую я носил с восьми лет. Точнее — переворачивалась.

Маршал кивнул один раз.

— Они должны были стать лучшими из лучших, Виктор, в этом трагедия. Истинная Звезда у них действительно зажигается. Вот только защитить человека в этот момент некому…

Я переваривал это медленно. Очень медленно.

— А третий вариант?

Маршал помолчал.

— Звезда вспыхивает слабо. Так слабо, что Изнанка её просто не замечает. Тут всё просто, маяк не зажёгся, и этот огонь так, просто костер на периферии. Слабый и немощный, как и эти одаренные. Это не настоящая Звезда, Виктор и она никогда не соберется в нормальное Созвездие. Это её жалкое подобие, маленький кусочек, тусклый и безопасный для Изнанки, и потому — игнорируемый. Всего один осколок Силы, Энергии или Разума. Что-то одно, что успело начаться раньше, чем Истинная Звезда окончательно поломалась из-за никчемности владельца.

— То есть… осколочные Созвездия — это не три разных дара…

— Это три разных осколка единого целого. Осколок, жалкая частичка, мусор. Вся ваша имперская классификация — это классификация мусора, Виктор.

Я провёл ладонью по лицу.

— И это…

— Это — те, кого ваша Империя называет одарёнными. И кто потом становятся… Звездными рыцарями, — в голосе Маршала прозвучала настоящая тоска. — Меньше одного процента из всех, кого инициируют в Играх. Самые тусклые, самые «удачно» проскочившие незамеченными. Их вы возносите как элиту. И они правда полезны. Но по нашим меркам — они инвалиды.

Я закрыл глаза. Долго сидел молча. Маршал тоже не торопил, он умел ждать.

А внутри меня в это время происходило нечто, чему я сам не сразу нашёл название. Это точно не было страхом, я определенно не боялся, слишком много было пережито за последние недели. Это не было отчаянием, ведь по факту да, у меня сейчас выдернули из-под ног знакомую опору, но при этом предложили кое-что другое, более… сильное. Это было что-то холодное, твёрдое и… рациональное. Я понял, что человечество накосячило, но хорошая новость в том, что знание как это исправить у человечества сейчас всё же появилось.

Я вспомнил отца, у которого было только «черное» и «белое». Я вспомнил Ульриха с его яркими историями про «Великих воинов человечества». Я вспомнил все эти учебники со штампом Инквизиции, в которых нам объясняли, какой подарок нам сделала природа, и мы буквально самая соль земли. Я вспомнил тренировочные залы клана Ястребов. Я вспомнил вычурные приёмы у соседних кланов, на которые отец иногда брал меня с собой. И как там, в зеркальных гостиных, степенные старики рассуждали о благородстве настоящих Рыцарей и о тяжелом бремени одарённых. Старики, которые, оказывается, были… мусором.

Все они были мусором, по орденским меркам. Самые удачно «проскочившие». Самые тусклые. Инвалиды, не замеченные Изнанкой и потому уцелевшие…

Я открыл глаза.

Я думал, что когда до меня дойдёт окончательно, я начну злиться. Вот сейчас оно как накатит — и сразу накроет! И это будет правильно, потому что любой нормальный человек, узнав, что вся его жизнь, вся гордость его клана, всё, ради чего убивали и умирали поколения его предков, было… отсевом — должен возмутиться.

Но никакой злости не было, внутри было тихо. И в этой тишине у меня медленно сложилась одна простая, почти банальная мысль: я устал бояться и не хочу злиться. Просто устал и просто не хочу. Вот так…

Я боялся и злился в первый день на Скверне, когда увидел жуков, когда нас «продавливала» эта дрянь, я боялся и злился за Олега, за себя… Я боялся не справиться, я боялся подвести, я боялся не оправдать. Я боялся и злился всё это время и сейчас понял, что бояться того, что мне сегодня сказали, — это просто… глупо. А злиться на это — еще глупее.

— Маршал, — сказал я наконец.

— Слушаю.

— Я хочу понимать одну вещь правильно. Всё, чему меня учили с детства… вся имперская доктрина одарённых… вся гордость клана Ястребов… всё это — действительно мусор?

Маршал ответил не сразу. И когда ответил, он не стал меня щадить, подбирая слова.

— По нашим меркам — да, Виктор.

— То есть нас всех обманывали. Веками! И продолжают обманывать.

— Не «обманывали». «Обманывали» — это когда кто-то знает правду и скрывает. Сейчас же правды не знает никто. Имперская верхушка уверена в своей системе так же искренне, как ты ещё неделю назад был уверен в трёх Созвездиях. Они не лгут. Они просто давно не знают правды.

— Дело обстоит хуже, чем если бы лгали.

— Это хуже, согласен. Потому что лжеца можно уличить на лжи и заставить признать правду. А вот с истинно верующим — нельзя.

Я поднялся с пола и отряхнулся. Маршал смотрел на меня, и за глухим забралом я не видел его глаз, но я чувствовал, что он смотрит внимательно.

— Маршал. Ещё одно.

— Слушаю.

— Я в сейчас Мёртвом мире, ты не забыл?

— И что?

Я помолчал, подбирая слова. Потому что-то, о чём я собирался сейчас говорить, было даже не знанием, это было моим личным переживанием.

— Я видел, — сказал я наконец. — Своими глазами. Как одарённый сгорает в зоне с повышенным фоном.

Маршал не перебил.

— На Арлекине три месяца назад. Перезагрузка накрыла планету прямо во время эвакуации. Уровень элериума на счётчике из зелёной зоны мгновенно улетел в красную. Я стоял на холме и смотрел, как Источники у наших рыцарей идут вразнос. Мне было семнадцать лет, я был эсквайром, у меня самого внутри тогда впервые завибрировало то, что вибрировать не должно было. Меня спасло только то, что у меня не было полноценной Звезды. А вот у тех, у кого они были…

Я сглотнул. Эта картинка стояла у меня перед глазами, как живая и никак не выцвела за три месяца.

— Старик Зорг, его друг и телохранитель погиб первым. Его… просто разорвало изнутри. Сайрус, молодой и перспективный Рыцарь превратил песок в стекло в радиусе полусотни шагов, когда его Источник взорвался. Девять Рыцарей нашего клана сгорели на моих глазах меньше чем за две минуты.

Маршал молчал.

— Отец… — я сделал паузу, потому что эту часть всегда было трудно говорить. — Отец продержался дольше всех… Успел приказать мне уходить. У него из глаз шла кровь, Маршал! А потом от него остался чёртов кратер…

Я перевёл дыхание.

— Всё это, Маршал, я ношу в голове последние три месяца. Это даже не учебник, хотя там чёрным по белому написано то же самое. Это моя личная чёртова память! И сейчас, когда ты говоришь со мной про щит и про сборку Звезды, у меня внутри… всё сжимается.

— Скажи прямо.

— Хорошо. Скажу прямо. Щит закроет от Изнанки. Это я понял. Но щит не закроет от того, что я видел на Арлекине! От элериумного фона, от резонанса. На отца не нападала никакая Изнанки! Просто фон поднялся, Источник пошёл вразнос, человек сгорел изнутри. Объясни, пожалуйста, почему со мной будет иначе?

На этот раз Маршал ответил довольно быстро.

— Виктор. То, что ты видел на Арлекине, это тяжело, я понимаю. И твой отец и ваши Рыцари умерли от этого. Это абсолютная правда. Это физика, как ты и говоришь.

— Ну вот!

— Но ты упускаешь одну деталь, Виктор. Их Созвездия были «осколочными».

Я не сразу понял.

— Что это меняет?

— Всё. Осколочное Созвездие не имеет внутренней структуры, удерживающей его от резонанса. Оно зажглось и тихо живёт дальше, но при этом зависит от внешних условий. В чистом мире горит ровно. А вот в мире с высоким фоном начинает вибрировать и уходит в разнос, пока не взорвется. У него нет структуры, нет чёткого контура, нет Воли, которая его держит! У твоего отца твоего было девять Звёзд Энергии — это девять очень больших, очень мощных, очень красивых, но… никак не связанных огней. Даже ваше понятие «Созвездия» — это просто копирование нашей терминологии. Созвездие должно крепко держать Звезды, ваше же «созвездие» просто… существует. Истинное Созвездие держит.

Я поднял голову.

— У Истинного Созвездия Воли есть собственный внутренний Контур. Не путай его со щитом, щит снаружи, против Изнанки. Внутренний Контур это то, что Истинная Звезда строит сама, прямо при сборке, как часть себя. Он держит Источник стабильным независимо от внешнего фона. Это и есть та самая разница, Виктор. Орден ходил в саму Изнанку. Орден работал на Мёртвых мирах. Орден не сгорал в Перезагрузках. Не потому, что мы были героями, а потому что у нас внутри было то, что изначально выстроено правильно. То, что нас держало.

Я молчал и смотрел в пол. У меня в голове очень медленно перестраивалась ещё одна картинка, которую я носил последние три месяца. Я думал, что моего отца убили законы мироздания. Маршал же говорил, что отца убило не мироздание. Его убила… собственная ущербность. Рыцарь-командор, обладатель целых двух Созвездий, он был… слишком слаб, чтобы выдержать излучение.

И это меняло смысл всего, что я видел на Арлекине.

— То есть, — сказал я медленно, — если бы у отца была настоящая Звезда, как у твоих братьев, то он бы не сгорел?

— Совершенно верно. Поверь, Виктор, Перезагрузка Мертвого Мира — это детский сад по сравнению с настоящими мирами Изнанки!

Это было одно из тех знаний, которые невозможно осознать сразу. Потому что я только что узнал, что мой отец, мой непобедимый, мой великолепный отец-командор, погиб не потому, что это было неизбежно. А потому, что у него не было того, что положено иметь любому послушнику Ордена ещё до того, как он становится взрослым. Его просто никто не научил, как надо…

— Тогда давай делать, — решительно сказал я. — Зажигай. Я готов.

— Не сегодня. Сегодня есть время только для этого разговора.

Я кивнул. Потом, всё-таки, добавил то, что хотел добавить, без страха, просто как уточнение технического условия.

— Маршал. У меня к тебе одна просьба.

— Слушаю.

— Если у нас не получится… если в момент сборки я начну превращаться в то, что ты говорил… — я сделал паузу, потому что произнести это всё равно оказалось не очень легко, — пожалуйста, убей меня на месте. До того, как Олег увидит меня таким или же я смогу ему повредить.

В Зале стало тихо. А потом случилось то, чего я не ждал. Маршал улыбнулся.

Я не видел этого глазами — забрало по-прежнему было опущено. Но я почувствовал. Это была короткая, тёплая, очень человеческая усмешка, какая бывает у старого солдата, когда молодой говорит ему какую-нибудь нелепицу, и солдат вспоминает, что и сам когда-то был таким же дураком.

— Виктор.

— Что?

— Из тебя не получится мутанта.

Я нахмурился. Сначала подумал, что он шутит. Потом, что он меня успокаивает. Потом понял, что ни то, ни другое: он говорит ровно то, что говорит.

— Откуда ты знаешь?

Маршал помолчал. Потом ответил негромко.

— Сдохнуть ты можешь. Если Изнанка пройдёт сквозь щит до того, как Звезда соберётся, — твоё тело не выдержит, и ты сгоришь, как сгорают те девяносто процентов. Это — да. Это возможно.

Он сделал паузу.

— Но мутантом ты точно не станешь.

— Почему?

— Потому что я тебя видел, Виктор. С самого начала. Я видел тебя в кристалле, ещё до того, как ты до меня дотронулся. Я видел тебя в твою первую ночь на Скверне. Я видел тебя, когда ты держал речных тварей и не дал им прикоснуться к людям несмотря на то, что сам чуть не умер от перенапряжения. Я видел тебя, когда ты заставил эту мерзость уйти от Олега. И я вижу тебя сейчас.

Он помолчал ещё.

— Я вижу твою Волю, Виктор. Ту самую, на которой и стоял весь наш Орден. Та, которая раньше была у каждого из тех, кого признали достойным. У тебя она есть. Ей не обучают, её не вкладывают, её не передают. Она или есть, или её нет. Большинство людей проживают всю свою жизнь без неё и это нормально. Но у тебя она есть. Это факт.

Я молчал, потому что говорить было нечего.

— Изнанка не пройдёт сквозь твою Волю. Сквозь тело вполне может, если щит не выдержит. Но сквозь Волю точно нет. Ты ей не уступишь. Не потому, что ты сильный, не потому что ты герой, не потому что ты хороший парень. А потому что ты — это ты. У тебя просто физически нет того места внутри, куда она могла бы войти и удобно расположиться. Всё внутри тебя заполнено Волей, и она держит. Держит тело, держит разум и держит всех вокруг тебя. Это и есть то, что всегда искал Орден в людях, которые потом становились нашими братьями.

Я почувствовал, как у меня странно защипало в глазах. Просто оттого, что воин, который прожил, наверное, тысячу лет, и еще больше прождал в неведении, но с надеждой, сейчас сказал мне, восемнадцатилетнему дурачку с лопатой и несформированным Источником самое важное, что вообще можно сказать своему ученику. Он признал, что я… достоин!

Я отвернулся, потёр переносицу, подождал пока странное чувство пройдёт.

Маршал терпеливо ждал, сделав сделав вид, что не понимает, в чём дело. И за это я ему был благодарен.

— Спасибо, — сказал я наконец. И зачем-то добавил. — Я постараюсь не подвести.

— Не «постарайся», Виктор. Ты не подведёшь. Это уже определено. Просто дойди до конца.

Я кивнул.

— Когда?

— Скоро.

— Насколько скоро?

— Скоро, Виктор. Когда мир снаружи и ты внутри будете готовы одновременно. Это всегда «скоро» и всегда «не сегодня».

Я хмыкнул.

— Это самый дурацкий ответ, который я от тебя слышал.

— Другого ответа у меня для тебя нет.

И вот тут я широко улыбнулся. Широко, во все тридцать два зуба. Просто потому, что мне действительно стало смешно: молодой эсквайр, на пустой базе посреди Мёртвого мира, в обществе мёртвого Маршала из мёртвого Ордена, обсуждает открытие Истинной Звезды как военную операцию. И это, оказывается, нормально. Это, оказывается, и есть моя жизнь теперь.

— Принято, — сказал я. — До «скоро».

— До «скоро», Виктор.

Зал начал растворяться, как растворялся всегда, когда наша с ним работа на ночь заканчивалась. И уже на самой границе сна и яви, когда тело снова взяло своё и я почувствовал жёсткий топчан под спиной и холодный воздух «Браво-7» в лёгких, я успел поймать одну последнюю мысль.

«Я не такой, как они».

Раньше, услышав это от себя, я бы покривился, решив что это гордыня или мальчишество, детский пафос. Сейчас это была просто констатация факта. Я не «лучше», я не «выше», я не «избранный». Просто я такой… как надо. Просто и всего.

Я лежал, смотрел в низкий потолок жилого контейнера и думал о том, что завтра мне предстоит самый обычный день. Подъём, разминка, водные процедуры, выход на периметр. И что мне предстоит делать обычные дела с очень необычным, отныне, знанием внутри.

Ну, ничего, справимся. Будет день — будет работа. Чего не сделаешь ради Истинной Звезды. Первой, за… сколько, чёрт побери, на самом деле прошло лет, с того момента, когда человечество из охотника превратилось в жертву⁈

* * *

Уснул я, как ни странно, сразу.

Не было ни обещанной мной самим себе бессонницы, ни тяжёлых снов о сгорающих рыцарях, ни шёпотов из темных углов контейнера. Тело просто выключилось, и, надо признать, это было лучшее, что могло со мной случиться. Маршал, если у него и были на меня планы на эту ночь, благоразумно отложил их на потом. Спасибо, дед. Когда-нибудь сочтёмся.

Проснулся я тоже сам, до будильника. Минут за десять. Лежал, глядя в низкий потолок контейнера, и в голове было неожиданно… пусто и чисто. Как в комнате, из которой только что вынесли всю старую мебель, а новую ещё не привезли.

Хорошее ощущение, мне нравится.

Я сел, спустил ноги на холодный пластик пола, потёр лицо. Под ладонью оказалась обычная щетина обычного парня, который слишком давно не брился. Ни горящих рунами знаков на лбу, ни лазурного сияния глаз. Никаких признаков того, что внутри у меня всё переехало с места на место. Это и правильно. Костёр, как известно, со стороны выглядит как костёр, что бы там у него внутри не горело — уголь, дрова или человеческая плоть.

— Доброе утро, эсквайр Виктор, — буркнул я себе под нос. — Сын недорыцаря, наследник ущербных, гордость Мусорных рыцарей.

Получилось смешно. По крайней мере, мне так показалось.

Я натянул комбенезон, ботинки, набросил куртку и вышел на улицу.

Скверна встретила меня привычными звуками и запахами. Где-то в верхушках ржавых деревьев у периметра шуршал ветер, тяжело и ровно гудела вода в реке, но никаких странных звуков не было.

Олег обнаружился на вышке «кукушки», как и положено. Сидел спиной к мокрой стойке, винтовка лежала поперёк коленей, голова чуть склонена. Он не спал, я это видел даже снизу, он чистил дробовик, тихо и методично. Очень быстро Скверна привила бывшему бальнику полезные для выживания привычки.

Я поднялся по лестнице, и он, не оборачиваясь, кивнул:

— Командир.

— Боец.

Я уселся рядом, опустив ноги наружу через край. Место тут было маловато, но два человека, плечом к плечу тут помещались. Холодный металл сразу же напомнил о себе через ткань штанов, но мне сейчас почему-то было приятно его чувствовать.

— Всё спокойно? — спросил я.

— Тихо, — ответил он. — Слишком.

— Тебя это не устраивает? — хмыкнул я.

Олег чуть пожал плечом.

— Это… непривычно. Скверна учит относиться к ней с уважением, даже когда она молчит.

Я улыбнулся чуть шире. Парень действительно учился быстро. Месяц назад он бы сказал «вроде всё нормально» и улыбнулся бы наивно. Сейчас сказал то, что я мог бы услышать, к примеру, от опытнейшего Грейна.

Мы помолчали. Я смотрел через периметр на ту сторону реки, туда, где сейчас должно было что-то происходить, если верить обрывкам, которые я выцепил из эфира пару дней назад. Может быть, прямо сейчас на «Альфе» — а может, уже на «Гамме» — местный комендант командует отступление. А может быть, командовать уже некому. И некем. Не это было это важным, а то, что я наконец-то перестал на этот злиться на обстоятельства и нашу вынужденную изоляцию.

— Виктор, — вдруг негромко сказал Олег, и я по интонации понял, что сейчас будет «непростой вопрос».

— М?

Он помолчал. Потом всё же повернул голову.

— Ты этой ночью… что-то делал? С Маршалом?

Я не стал врать, ведь врать Олегу теперь — это как врать своей собственной правой руке.

— Делал, — кивнул я. — Точнее, он со мной делал. Разговаривал.

— Это было… что-то важное?

Я задумчиво покачал головой

— Важное, — ответил я. — Очень. Но рассказывать пока не буду.

Олег коротко кивнул, и в этом кивке не было ни обиды, ни любопытства. Чистое принятие. «Командир сказал — командир знает».

И вдруг, без всякого перехода, добавил:

— Ты как-то… иначе сейчас сидишь.

Я моргнул.

— В смысле?

— Не знаю. — Он чуть нахмурился, подбирая слова. — Раньше ты сидел, как будто чего-то ждёшь. Сейчас — как будто уже всё понял. И не торопишься.

— Хм.

Я молча отвёл взгляд обратно к реке. Парень видел больше, чем мне хотелось бы. Хотя… возможно, это и хорошо. Олег сейчас мой единственный компаньон, который видит меня настоящего. Если он что-то такое во мне видит, значит, это уже видно. Значит, надо учиться это прятать. Вот только не от Олега, а от тех, кто будет смотреть на меня позже.

«Он прав. И он у тебя не последний.»

Голос Маршала прозвучал в голове буднично, как будто человек присел рядом на ту же балку и решил вставить ремарку. Я ответил мысленно, чтобы не нервировать Олега:

«Что значит 'не последний?»

«Зритель. Учись быть собой, не давая другим познать твою суть.»

«Это что, орденская мудрость?»

«Это солдатская мудрость. Спи, ешь, постарайся не сдохнуть. Остальное — детали.»

Я тихо фыркнул. Маршал в этом отношении со временем явно становился попроще. Видимо, тысячи лет одиночества в кристалле всё-таки оставляют след даже на ходячих легендах.

— Чему улыбаешься? — покосился на меня Олег.

— Настроение хорошее, — уклончиво ответил я.

Я хлопнул его по плечу и поднялся.

— Спускайся. Время завтракать. Через час выходим.

— Принято, командир.

Я ещё постоял наверху, посмотрел на серое небо. Там, выше туч, в чёрном холоде космоса, прямо сейчас находились корабли семи Великих государств, которые не могут сюда спуститься, пока отбросы общества не организуют им плацдарм. А где-то на Утёсе, я очень надеялся, ещё дышала бабушка и мои сестры. А на Таурусе сидел в своём не слишком вычурном тронном зале правитель Александр, возможно, читал доклады со Скверны и наверняка хмурился, понимая, что всё катится в ад.

Ну-ну.

Я начал спускаться, и где-то на половине лестницы поймал себя на одной короткой, ясной мысли, от которой я невольно улыбнулся.

А ведь я, оказывается, теперь играю не на их доске! Я играю на своей! К чему бы это ни привело, но правила игры меняются…

И это, надо признать, меня чертовски радует!