Дверь скрипнула.

Рука сработала раньше головы: пальцы сами сомкнулись на рукояти «Парабеллума», ствол повело к дверному проёму. И только потом пришло всё остальное — топчан, дырявая попона, жар, тёмные брёвна потолка в копоти и паутине, медленно плывущие перед глазами. То ли от температуры, то ли оттого, что глаза давно не видели ничего, кроме серого болотного света.

— Спокойно, командир, — Зыков появился в проёме и, увидев в моих руках пистолет, поднял ладонь. — Свои! Я по делу.

— Что случилось? — прохрипел я, разлепляя пересохшие губы, и опустил ствол.

Аспирин, который дал Фрол, работал скверно. Или порошок был просрочен, как я и думал, или моей болячке требовалось что-то покрепче. Спать хотелось зверски — и не спалось. Вместо сна приходили обрывки воспоминаний моего мира: лица людей, которых я уже потерял, родственников, которые… В общем, дрянь, а не отдых. А из угла избы сипло, с присвистом, дышал раненый немец — единственный звук, не дававший забыть, что война лежит со мной под одной крышей.

— Да ничего хорошего, но и плохого пока нет, — Зыков присел на корточки рядом с топчаном, держа в руках котелок с чем-то дымящимся. — На вот, бульон. Петька сварил из того, что Архип добыл. Пей. Тебе поправляться нужно, Стас, иначе ты тут реально окочуришься, и я останусь с этим балаганом на руках.

Я взял котелок… и это было очень сложно. И всё же, несмотря на дрожь в руках, я сделал пару глотков. И, к слову, мне стало чуточку легче.

— Спасибо, — сказал я, возвращая котелок. — Что там с периметром? С пленными?

— Пленные сидят на жопе ровно, — фыркнул Зыков. — Рыжего в яму определили.

— Определили?

— Шёл-то он смирно, — усмехнулся старшина, — а у самого края упёрся, как бык перед бойней. Пришлось дать направление. Но, — он увидел выражение моего лица, — не переломался. Жив-здоров, сволочь.

— Остальные?

— Очкарик воду таскает да хворост, под конвоем Гены. Топор я ему в руки давать не стал — перебьётся. Раненый… — Зыков кивнул на угол, откуда доносилось сиплое дыхание. — Сам слышишь. Даша говорит, жар спал, но вряд ли выживет.

— Тебе его жалко?

— Плевал я на немцев, — отрезал Зыков и вдруг замялся. — Тут ещё кое-что, командир…

Он опустил голову, облизнул губы — явно собирался со словами. И наконец выдал:

— Чук пропал.

Я поднял глаза.

— Пропал?

— Ага… ушёл пацан на северную тропу, проверить, нет ли следов, — и как сквозь землю провалился. Срок вышел с час назад. Я уже хотел было собирать поисковую группу, но, сам понимаешь, людей — раз-два и обчёлся. Архип с Фролом с рассвета в лесу, травы для тебя ищут. Кого я сниму? Гену с гати?

Хотелось ответить, что нужно подождать ещё час, что Чук — парнишка шаристый, не пропадёт. Хотелось. Но командир, который командует «подождём ещё часок», — это не командир, это надежда на авось.

— Гену с гати не снимать, — я стиснул зубы от боли в конечностях и заставил себя сесть, потом подняться. Шагнул к стене, привалился к ней плечом. — Петька пусть остаётся на НП. Пойдёшь по северной тропе сам, до развилки. Дальше не лезь. Я подстрахую отсюда, у меня ещё…

Договорить я не успел. С улицы донёсся голос Сидорова. Зыков мгновенно развернулся, метнулся к двери, отворил — и на пороге появился сам Гена.

— Командир! — голос у Сидорова был радостный. — Наши! Чук вернулся! И не один!

Я выглянул из-за спины Зыкова. По лагерю шагал Чук, а следом за ним шла Ганна.

— Ганна? — выдохнул я, не веря своим глазам.

Девушка была… похожа на мертвеца, если честно. Вся в грязи, под глазами огромные мешки, словно она трое суток не спала. Но я чертовски рад был её видеть.

Правда… она одна? Если да, то что с остальными? Твою же…

— Здравствуйте, — прохрипела она, остановившись у крыльца и тяжело дыша. — Еле нашла вас. Если бы не этот, — она кивнула на Чука, — так бы и сгинула в камышах.

— Встретил её за Сухим Логом, со стороны топи, — тут же отчитался Чук. — Шла одна… чуть не пристрелил в тумане, вовремя голос подал.

— Хорошо, что не пристрелил, — Ганна криво усмехнулась, но тут же поморщилась, хватаясь за бок.

Даша, вышедшая на голоса, оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот.

— Покажи.

— Ерунда. Ребро ушибла, через валежник летела, — отмахнулась Ганна. — Воды дайте… и присесть. Есть новости, Стас. Много. И все — плохие.

Даша всё-таки быстро ощупала её бок — Ганна шипела, но терпела, — поджала губы: «Трещины вроде нет. Потом перетяну», — и лишь после этого пошла за котелком с тёплой водой.

Мы усадили Ганну у скрытого костра. Пила она жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капая на грязную одежду. Я сидел напротив, кутаясь в попону. Зыков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и сверлил её взглядом. Он не очень-то доверял тем, кто уходил и возвращался. Для войны это нормально. Доверие здесь стоило дороже золота, и раздавать его направо и налево было чревато пулей в спину.

— Хвоста не было? — спросил старшина раньше меня. — Кто тебя видел по дороге?

— Никто, — Ганна выдержала его взгляд. — Потому и шла трое суток, а не сутки. У Сухого Лога немцы пост поставили: двое, пулемёт, мотоцикл в кустах. Лесовозную дорогу тоже стерегут. Пришлось обходить по самому краю топи, крюк вёрст в десять дала.

Вот оно что. Юргенс запечатывал выходы — аккуратно, по уставу. В топь не суются, но горлышко бутылки держат.

— Рассказывай, — поторопил я, когда котелок опустел.

Ганна вытерла рот тыльной стороной ладони:

— Людей я довела. Осели в Новиках — деревня в трёх километрах к западу от Сухого Лога. Но, Стас… там не сахар. Еды мало, дети плачут, бабы на взводе. За старшую я оставила тётку Зинаиду — баба крепкая, но и она долго не удержит. Они боятся. Считают, что мы их бросили.

— Бросили⁈ — я даже задохнулся. — Мы их, так-то, от расстрела спасли!

— Страх память короткую делает, — Ганна пожала плечами. — И это ещё полбеды. Миша, тот, что всю дорогу ныл, хочет вернуться и сдаться. Думает, немцы помилуют.

— Идиот, — сплюнул Зыков. — Помилуют! Догонят и ещё раз помилуют. К стенке или в яму — вот и вся милость.

— Вот и я ему то же самое сказала. Да только он там не один такой.

Я потёр переносицу, унимая стук в висках.

— Чук.

— Здесь, командир.

— Будешь связным. Раз в двое суток — туда и обратно. Зинаиде передай: сидеть тихо, как мыши, мы придумаем, что делать. И вот ещё что… — я помолчал секунду. — Миша. Скажи Зинаиде: глаз с него не спускать. Соберётся уходить — пусть вяжут. Не до сантиментов. Один его поход «сдаваться» — и немцы раскрутят его за час. От Миши ниточка потянется к Новикам, от Новиков — сюда.

— Сделаю, — кивнул Чук. Спокойно, по-взрослому кивнул.

— Дорога-то между нами надёжная? — уточнил я у Ганны.

— Тропа, по которой я шла. Часа три ходу через болото, если знать. Немцы опушку иногда патрулируют, но в саму топь не лезут.

Чук молча кивнул, подтверждая её слова.

— Я ещё не всё рассказала, — Ганна понизила голос. — Новики — полбеды. Основная беда — Кукуевка.

— Что за Кукуевка?

— Деревня, вёрст семь-восемь от вас, за грядой. Немцы через тамошнего старосту вынюхивают: нет ли где раненых, не прячет ли кто женщин с детьми, не видел ли кто следов, ведущих к болоту. Староста — трус, а трус опасней предателя: сдаст кого угодно, лишь бы самому уцелеть. Немцы ему муку посулили — мешок за каждую семью, что наших укрывает.

— И желающие найдутся?

— Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные — тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, — сдадут и не поморщатся.

Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.

Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где-то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.

— Разберёмся, — коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.

А у меня — дрогнул. Где-то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, — за то, что они могут сделать. Ещё не сделали — могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.

— Ганна, ты молодец, — сказал я. — Ты для нас сейчас — единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.

— Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, — она тяжело поднялась и побрела в избу.

Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.

Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников — на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.

И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.

Я повернул голову. Даша шла ко мне — измученная, лицо в саже и грязи, — но походка была другая. Лёгкая.

— Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал — и она дала грудь. Он взял. Ест.

— Она… выкарабкается?

Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.

— Кризис, кажется, переломился, — сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. — Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит — вытяну. Обоих вытяну.

— Спасибо, Даш.

Она посмотрела на меня — и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти — нет. Уже что-то.

— Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.

Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ-палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом — малыш, завёрнутый в чистые, хоть и старые тряпки. Он тихонько сопел.

Живите, подумал я. Хотя бы вы двое — живите.

Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, — руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.

«Осторожно, корень» он вчера прошёл чисто. Ладно. Поднимем ставку.

— Гена, — сказал я по-русски, ровным, скучным голосом, когда они поравнялись со мной. — Рыжего утром в расход. К дальней яме отведёшь. Патрон не трать — штыком.

Сидоров, умница, даже бровью не повёл — только пальцы на ремне винтовки на миг сжались. А я смотрел на Шрайбера. На шаг. На кадык. На уголки губ.

Ничего. Ни сбившегося шага, ни дрогнувшего кадыка. Либо он действительно ни слова не понимает по-русски, либо выдержка у него такая, что впору позавидовать.

Но одно я всё-таки увидел. Ухмылка сошла. Не сразу — шагов через пять. Просто взяла и стёрлась с лица, как след с мокрого песка.

Совпадение? Может быть. Устал человек улыбаться, бывает. Только я в такие совпадения верил слабо. Ничья, герр Шрайбер. Пока — ничья.

Вторым событием, которое меня по-настоящему порадовало, был Петька.

Мальчишка сидел на наблюдательном пункте с моим биноклем — наблюдательным пунктом служили нижние ветви сосны над гатью. Я подошёл, окликнул. Он тут же спустился.

— Докладывай.

Петька вытянулся по стойке «смирно»:

— На северо-западе движения не наблюдаю. Ветер северо-восточный, три-четыре метра в секунду. На тропе к югу замечена лиса: вышла к воде, попила и ушла обратно в лес. Других следов нет!

Вот тут я, признаться, охренел. Стоял и смотрел на него, приоткрыв рот.

— Ты откуда знаешь… про скорость ветра?

— Зыков научил!

— Ну, раз Зыков научил… — я усмехнулся. — Молодец. Неси службу дальше.

Петька неумело козырнул и полез обратно на дерево.

У избы меня перехватили «наши» старики — вернулись из леса. Архип нёс охапку трав и кореньев, Фрол что-то рассказывал ему, жестикулируя. Увидев меня, оба застопорились, а затем Архип радостно заулыбался:

— Глянь, что нашли!

— Это вот, — Фрол указал на пучок в руках друга, — иван-чай и мать-и-мачеха. Знаешь, зачем они?

— От жара спасают.

— Именно! А это, — он показал коренья, — лапчатка, или калган…

— Силы поднимает, кровь останавливает, — перечислил я. — Знаю, короче. Молодцы! Вот ей-богу, молодцы.

— Отвар сделаем, и тебе полегче станет, — Архип убрал улыбку с лица и заговорил серьёзно. — К вечеру будешь как новый. Ну… как подержанный, но на ходу.

— Варите.

Они уже двинулись к костру, когда я окликнул:

— Фрол. Кукуевку знаешь?

Старик обернулся.

— Как не знать. Недалеко она, за грядой. У меня там знакомая, Нюра. Муж её, Ефим, друг мой был. На первой мировой сгинул. И сына она потеряла — там же, на фронте, в шестнадцатом. Я похоронку своими руками держал. Немцев Нюра ненавидит люто, всем нутром. А что?

— А то, что тамошний староста наших людей за мешок муки продаёт. И братья Кулаковы ему в помощь вынюхивают.

— Кулаковы… — Фрол сплюнул. — Знаю таких. Сволочи, каких поискать. Ещё отец их капканы по чужим угодьям ставил.

— Тогда думай про Нюру. Если подойти к ней с толком — она может стать нашими глазами и ушами в Кукуевке.

— Подойдём, — кивнул Фрол. — С толком — подойдём.

Старики ушли колдовать над котелком, а я привалился к стене избы и окинул взглядом наш крошечный лагерь. И вдруг осознал нечто важное: лагерь работал. Не просто существовал, терпел и ждал — работал. Петька на НП считает ветер. Гена стережёт пленных и гать. Даша вытягивает с того света Веру с малышом. Старики варят лекарство. Чук завтра уйдёт связным.

Оставался Зыков. Я нашёл его у гати — старшина стоял и смотрел на воду.

— Старшина, — окликнул я.

Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.

— Чего, командир?

— Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.

— Подумал уже, — коротко ответил Зыков. — Пара идей есть. Обмозгую — доложу.

— И ещё, — я понизил голос. — Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что-то.

— Улыбался, — поправил старшина. — С полудня как отрезало. Смурной ходит.

— Вот и я заметил, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Разговорить бы его пораньше.

— Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт — расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.

И он был прав. Мы жили. У нас было будущее — трудное, но было. Мы вытащили из-под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное — мы есть. Мы — боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы — хозяева этого болота.

Я уже повернулся к избе, когда что-то царапнуло глаз.

Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась — и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.

Ветер сменился.

«Потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.

— Костёр гасите! — крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. — Отвар потом доварите. Живо!

Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.

Выдаёт дым.

* * *

В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.

— Собрался, что ли? — Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.

— Староста сказал: за семью, что прячется, — мешок муки, — Стёпка головы не поднял. — А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.

— В топь не полезу, — Ванька сел рядом. — Гиблое там место. Деды туда не совались.

— А в топь и не надо, — Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом — по-звериному, коротко. — Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.

— Может, пастухи?

— Какие в топи пастухи, дурень? — Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. — По росе пойдём.

— Куда?

— Откуда ложится дым…