Я не мог уснуть. Ходил по лагерю, наворачивая круги. От избы к гати, от гати к погребу, от погреба к посту, где у старой сосны нёс ночную вахту Петька. На дерево ночью не лазили — сверху в темноте всё равно ничего не разглядишь, только шею свернёшь. Пацан сидел внизу, между корней, завернувшись в тряпьё, и слушал болото.

— Командир? — послышалось из темноты у корней, когда я прошёл мимо сосны.

Я и не заметил его сразу — так, серый ком между корней. Хорошо спрятался.

— Неси службу, Петька, всё нормально. Я просто хожу.

— Не спится?

— Ага, — честно ответил я. — Никак не могу уснуть. После всех этих отваров, энергии — хоть одним местом жуй.

Петька что-то прошептал, но я его уже не слышал, пошёл «дежурить» дальше. К рассвету я едва держался на ногах. Глаза болели, в висках что-то пульсировало, но… к слову, мне стало гораздо легче. Усталость была физическая, не из-за болезни. В какой-то момент я привалился к стене избы, глядя в туман и предрассветные тени. Из погреба выбралась Даша — руки в саже, лицо серое от бессонной ночи. Подошла, встала рядом.

— Немец ваш, раненый… под утро отошёл, — сказала она тихо. — Тихо. Я и не услышала когда.

Я молча кивнул. Чуда не случилось — а его никто и не обещал. Кипячёные тряпки да травяной отвар вместо медикаментов…

Она хотела добавить что-то ещё, но из тумана уже шёл Зыков, и Даша, не договорив, вернулась к погребу.

Старшина был мокрый по колено, лицо землистое, напряжённое. Он подошёл ко мне и застыл, рассматривая что-то в моём лице.

— Ну? — спросил я, отлепляя спину от бревна.

— Северная тропа, — Зыков сказал это тихо, но я аж взбодрился. — Нашёл свежие следы, и они, командир, совсем не звериные.

— Люди?

— Именно.

Моя рука рефлекторно потянулась к «Парабеллуму».

— Сколько?

— Двое. Шли аккуратно, но у кого-то из гостей соскользнула нога на мокрой глине у кромки. Я нашёл отпечаток. Сапог, самодельный протектор, подкованный каблук. Такие…

— Наши такие не носят, — закончил я за него. — Значит, активизировались те самые Кулаковы.

Новости были паршивыми, но ожидаемыми. Так сказать, мои худшие опасения подтвердились: дым сделал своё дело.

— Ты мне вот что скажи, — я задумался на миг, и продолжил. — Следы… ну, которые ты видел… они не пошли дальше?

— Нет. У кромки оборвались. Но, Стас, они не ушли. Сделали круг. Следы путаные. Стояли, топтались. Прикидывали, видимо, откуда подход удобнее. Ходят вокруг да около… И ещё одно. Следы ночные: шли до росы, в темень. Не стал Стёпка утра дожидаться. Торопится.

Я посмотрел на Зыкова. Лицо старшины было каменным. Он понимал всё не хуже меня: если эти двое найдут гать, лагерь перестанет существовать.

— Собирай наших, — сказал я. — У кострища.

На «совещании» присутствовали: Зыков, Фрол, Архип, Гена, Ганна и Чук. Петьку мы оставили на посту. Ганна, слушая, перебирала на расстеленной тряпице грибы — еда в лагере не заканчивалась только потому, что её никогда не бывало вдоволь.

— Итак, — я обвёл всех взглядом. — Кулаковы вышли на след. Зыков нашёл свежие следы у северной кромки. Есть предположение, что они знают о том, где мы, но примерно. И дым им очень хорошо в этом помог.

Повисла тяжёлая тишина. Только где-то далеко прокричала неугомонная птица.

— Значит, надо уходить, — неожиданно для всех заявил Сидоров, нервно сжимая ремень винтовки. — Снимаемся, уходим глубже.

«Чего-чего? — я был искренне удивлён его заявлением. Ну… потому что Гена, свой. Вот до мозга костей свой! — Что с тобой приключилось за эти дни, а, Гена?»

— Куда уйдём? — Фрол покачал головой. — Там, за дальней грядой, топь непроходимая. Снаряжения нет, бабы, дети, раненые. Похороним всех в трясине.

— Гена, выдохни, — я потёр переносицу, пытаясь унять стук в висках. — Уходить нельзя. Если мы сдвинемся с места, потеряем единственное преимущество: мы тут живём, а они в гости пришли. Янка остаётся при погребе, с Дашей и Верой. Петька — на посту. Ганна, — я повернулся к девушке, — рассказывай про братьев. Всё, что тебе про них говорили.

Ганна не сразу ответила. Смотрела на Сидорова, словно тоже пыталась понять, что только что произошло, и только потом заговорила:

— Сама я их в глаза не видела. Всё, что есть, — с чужих слов, что в Новиках люди рассказывали.

— И всё же, — я вопросительно уставился на девушку. — Тебе же рассказали, что вот, есть такие-то, такие-то…

— Ну, если с этой точки зрения, — Ганна задумалась. — Могу предположить, что Степан жадный, как собака на сене. Ваня — трус. Не телом слаб лоб здоровый, — а духом. Забитый, делает всё, что Стёпка скажет. Бесхребетный. Если Стёпка скажет убить — убьёт, но сам инициативы не проявит. Стёпка — вожак.

— Оружие? — коротко спросил Зыков.

— А это я откуда могу знать? — нахмурилась Ганна. — Я и так, считайте, создала вам образ.

— У Стёпки двустволка, я думаю, — забормотал Гена. — Они же браконьеры, армейского оружия у них отродясь не водилось. Мосинки — и той в помине нет.

— Значит, двустволка и, возможно, берданка, — я кивнул сам себе, прикидывая тактику. — Это если по минимуму. Но давайте думать шире.

Я прошёлся взглядом по лицам собравшихся.

— Вот мы знаем, — заговорил я, подбирая слова. — Ничего. Вот ни черта конкретного. Мы имеем двух далёких от закона людей, которые живут в этих местах, судя по всему — давно. Браконьеры. Значит, лес знают и очень хорошо.

Я поднял палец.

— Зыков, следы глубокие? Человек шёл налегке или с грузом?

— Налегке, — Зыков ответил не задумываясь.

— Вот. Значит, они пока не идут на нас, а прицениваются. И у нас есть немного времени, пока они не решились. Но это время… сами понимаете, явно не одни сутки, гораздо меньше.

Я посмотрел на каждого.

— Значит, они будут выжидать. Подходить, смотреть, считать. И когда решат, что шансы на их стороне — ударят с близкого расстояния.

— Если они пошли по следу дыма, — продолжила Ганна, глядя мне прямо в глаза, — значит, думают, что лагерь где-то рядом с сухими гривами. Они будут искать сухое место, поляну, избу. И если они видели это, — она указала на наш лагерь. — раньше, то скоро придут сюда.

— Поэтому мы должны действовать первыми, — подхватил я. — И ударить там, где они не ждут.

Я посмотрел на стариков. Фрол и Архип переглянулись.

— Тропы, — сказал Архип. — Есть старые охотничьи тропы. Они к лагерю не ведут, но выходят на те самые сухие гривы, к западу отсюда. Мы по ним раньше ходили, когда грибы да ягоды брали.

— Отлично, — я кивнул. — Значит, так… вот как мы поступим. Создадим ложный след! Фрол, Архип — вы пойдёте по одной из этих троп.

— И? — послышался ответ Фрола. — Зачем?

— Надо бросить там мусор… что-то типа старой тряпки, гильзы или банки из-под консервов. Кровавые бинты от перевязки умершего немца, обрывок немецкой тряпки — что угодно, лишь бы было похоже, что там люди проходили. Пусть думают, что мы обосновались на гриве. Сами там не появляйтесь! Сделали дело и обратно, другой дорогой. Даже мёртвый немец сегодня ещё поработает на нас.

Старики молча кивнули. Фрол посмотрел на Архипа, тот еле заметно вздохнул, но возражать не стал.

— Зыков, — я повернулся к старшине, — основная сила — это ты и Гена. То есть засада — с вас! Ганна покажет вам место. Тропа должна быть узкой, чтобы им некуда было отступить.

Зыков хмыкнул, оценивая тактику.

— Есть одна тропа, — Ганна чуть прикрыла глаза, вспоминая. — Вернее, просека между двумя омутами. Я по ней вчера выходила, когда край топи обходила. Туда только по одному пройдёшь, и то боком. Если они туда сунутся, им деваться некуда будет. Впереди — трясина, назад — мы.

— Хорошо, — я обвёл всех взглядом. — Теперь самое сложное. Нужна приманка. Зыков видел, где они топтались у северной кромки. Они туда вернутся — другого удобного захода у них нет. Кто-то должен показаться им именно там, провести к ложной тропе так, чтобы они заметили, но не поймали. Показаться на секунду и исчезнуть.

Повисла пауза. Взрослые переглядывались. Приманка — это самоубийца. Один неверный шаг, один выстрел двустволки в упор и готово. Я уже думал, что придётся идти самому, несмотря на температуру и трясущиеся руки, когда из-за спины Зыкова вышел Чук.

— Я пойду, — сказал он.

Мальчишка стоял, засунув руки в карманы.

— Нет, — я отрезал. — Исключено.

— Я тут вырос, — Чук не отвёл взгляд. — Я эту топь с закрытыми глазами знаю. Я знаю, где можно пробежать по кочкам, а где надо лечь в грязь и не дышать. Я лёгкий, они меня не догонят. Доверьтесь мне, командир.

Я смотрел на него и если честно, не хотел соглашаться. Только вот, парнишка был прав. Кто если не он? Ганна? Устанет. Петя? Он эти места не знает. Старики от такой погони не уйдут — тут ноги нужны, а не опыт.

— Идёшь только до просеки, — всё же, забормотал я. — Показываешься. Поворачиваешь. Уходишь в сторону, к гати. Не вздумай геройствовать. Если выстрелят — падай в воду и лежи.

— Сделаю, — просто ответил Чук.

— Теперь по стволам, — сказал я. — Пулемёт остаётся в лагере. Фрол, как вернёшься с тропы — сядешь за него: гать с него простреливается вся, до последней слеги. Архип, автомат при тебе, но ты след кладёшь, а не воюешь. Зыков, Гена — винтовки, и работать накоротке, прикладами: выстрел на болоте слышно до самой Кукуевки. Мне и Чуку — «Парабеллумы». MP-40 оставлю Даше. Так, на всякий случай.

— Богато живём, — хмыкнул Зыков. — Глядишь, к зиме танком разживёмся.

— Типун тебе, старшина. Всё, — я махнул рукой. — Зыков, Ганна, Гена — выдвигаетесь. Фрол, Архип — за ложным следом. Чук — за мной. Через полчаса пойдёшь на исходную.

Все почти сразу же разошлись. Я остался стоять у кострища. Ноги дрожали. Жар снова начал брать своё, но я стиснул зубы так, что заныли челюсти.

Из погреба, кряхтя, поднялась Даша.

Я обернулся и заметил, что она выглядела иначе. Добрее, что ли… А может, просто спокойнее.

— Стас, — она подошла ко мне. — Вера приходит в норму.

— Это очень хорошие новости!

— Ночь прошла, температура не подскочила. Теперь могу сказать наверняка: выкарабкается. А дальше… — она опустила голову, и я всё понял сам.

Нужно подумать, где, в какой деревне приютить Веру с ребёнком, ведь она не вынесет всех наших походов. Ей нужен дом, нормальная еда, мир вокруг. Хотя… какой мир?

Я не стал говорить Даше спасибо обычными, дежурными словами. Просто посмотрел ей в глаза и кивнул. Она кивнула в ответ и пошла обратно к погребу…

Перед самым выходом я подошёл к яме с пленными — глянуть напоследок.

Немцы сидели смирно. Шрайбер поднял голову на звук шагов — спокойно, без суеты, с той самой лёгкой, невозмутимой полуулыбкой на губах. Будто не в яме сидел, а в приёмной у начальства.

Я смотрел на него сверху вниз и думал: вот сидит человек, который наверняка знает больше, чем мы думаем. Вчера Зыков собирался расколоть его с утра — не вышло, утро у нас нынче другое. Сначала обезопасить лагерь, потом допрос.

Правда, было ещё кое-что. Если у нас всё получится и этих браконьеров мы найдём, обезвредим, то появится новая проблема. Как отреагируют в деревне из-за их пропажи? Поймут, что мы реально здесь, или будет что-то другое?

В самый разгар этих раздумий ко мне подошёл Чук.

— Пора? — спросил он шёпотом.

Я оглядел его. Блин, ну ведь он моложе меня выглядит. Точнее, моложе этого «Стаса». Совсем худой, мелкий, с острыми скулами и торчащими ушами. Ему бы что-то другое, но не эту войну…

— Пора, — я положил руку ему на плечо. — Чук, если что-то пойдёт не так…

— Не пойдёт, — оборвал он меня. — Я вернусь.

И после этих слов, он ушёл…

* * *

Ждали мы очень долго.

Лагерь за спиной затих. Фрол, как и договаривались, сел за пулемёт у гати. Даша с MP-40 осталась у погреба, рядом с Верой, ребёнком и Янкой. Петька сидел на посту и, наверное, впервые в жизни хотел оказаться где угодно, только не там, где ему приказали быть.

Всё было готово, и я, ожидая врага, сидел на пеньке в назначенном месте и слушал. В руке сжимал «Парабеллум». От сырости снова пробирал озноб: отвар держал до полудня, а потом тело напомнило, что я не выздоровел, а просто временно перестал разваливаться.

Ближе к полудню, когда туман немного рассеялся, но солнце так и не пробилось сквозь серую пелену, наконец началось.

Сначала послышался звук: хруст валежника где-то в стороне ложной тропы. Потом тяжёлый топот, как будто кто-то бежал.

Я слез с пенька, отошёл в сторону и вытянул «Парабеллум» перед собой.

Из кустов на тропу, ведущую к просеке, выскочил Чук. Он бежал, низко пригибаясь, перепрыгивая через корни. За ним, в двадцати шагах, ломился мужик, с рыжей бородой и двустволкой в руках. За «рыжим», чуть отстав, мелькал второй.

Чук влетел в узкую горловину между омутами и… исчез. Просто растворился в зарослях осоки и мха, как рыба в воде.

Бородатый на секунду замер, опустив ружьё. Он не понял, куда делся мальчишка. Огляделся. Второй налетел на него сзади, едва не сбив с ног.

— Куда⁈ Куда он делся⁈ — зашипел бородатый, поводя стволами.

— Там нет никого, Стёп!

Ага, значит рыжий это Стёпа, а второй — Ваня. Ладно, будем знать.

— Давай, уйдём⁈ — не унимался Ваня. — Тут трясина!

Стёпка вскинул двустволку туда, где только что мелькнул Чук.

Я уже тянул «Парабеллум» на линию выстрела, понимая, что если он нажмёт — вся наша тихая охота пойдёт к чёрту.

И в этот момент Зыков дал сигнал: короткий свист, имитирующий птицу.

Гена Сидоров как чёртик из табакерки выскочил из-за толстой коряги справа от Стёпы. Он не стал тратить время на окрик. Ударил прикладом винтовки снизу вверх, целя в руку с двустволкой.

Стёпка взвыл, роняя ружьё. Один курок всё-таки щёлкнул, но ствол уже ушёл в мох, и выстрела не было. То ли пустой патронник, то ли старый капсюль дал осечку. Я в такие подарки судьбы не верил, но принимать их умел.

Стёпка инстинктивно левой рукой полез за голенище сапога, куда, видимо, засунул охотничий нож, но Гена был быстрее. Второй удар, наотмашь, сбил браконьера с ног. Третий был уже лишним — злым, с выдохом, как будто Гена бил не человека, а всё, что за эти дни загнало его в болото. Зыков шагнул и придержал его за плечо.

— Хватит.

Стёпка рухнул лицом в мох, захрипев и дёргаясь.

Зыков к тому моменту уже развернулся и взял на мушку второго. Ванька замер на месте. Его глаза расширились так, что казалось, вот-вот выпадут из орбит.

«И вправду, трус, — пронеслось в моей голове. — Ганна была права».

Парень поднял ствол берданки вверх, затрясся, а потом медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени.

— Не убивайте! — в прямом смысле этого слова, заскулил он. — Не убивайте, братцы! Это всё Стёпка… я не хотел… да мы вообще ничего не сделали! Вы чего это, братцы?

«Братцы? Морда ты, убл… урод, в общем. Ссышь, когда страшно?»

Зыков сделал несколько шагов вперёд, вырвал из рук Вани берданку. Гена же навалился на уже слегка очухавшегося и бьющегося в захвате Стёпку, выкручивая ему руки.

— Связать! — коротко бросил я. — Для профилактики, каждому под дых, хоть кулаком, хоть сапогом.

Вышедшая Ганна подала приготовленные верёвки. Через пару минут братья Кулаковы лежали на тропе, каждый связанный отдельно, с руками за спиной.

Стёпка перестал дёргаться. Он лежал на боку, щека утоплена в мох. Из сломанного носа текла кровь. Он поднял на меня глаза. Взгляд был полон такой звериной, лютой ненависти, что становилось ясно: если бы не верёвки, он бы перегрыз мне горло прямо сейчас. Этот человек не остановится. Он не простит. Ванька, наоборот, скулил и дрожал всем телом.

Я стоял над ними и смотрел. Долго смотрел… потому что понимал кое-что очевидное…

Одно дело — перехватить лазутчиков. А вот другое дело — решить, что с ними делать. И проще всего было пристрелить обоих прямо здесь: отпустить их — всё равно что самому подписать себе приговор.

Но…

Свою вчерашнюю моральную дрожь — «не немцы, свои» — я уже пропустил через себя за весь прошедший вечер. Сегодня цепляться за неё было роскошью. Стёпка с Ванькой продали бы нас за мешок муки, не задумываясь — предатели, ничем не лучше немцев. Жалеть тут было некого.

И всё же убивать их вот так, сразу, я не спешил. Была причина.

— Ваню — к Гене, — наконец сказал я. — Держать отдельно от всех. Вечером допросим. Этого урода, — показал на Стёпу. — Под усиленный конвой, к немцам. Сторожить вдвоём. Если дёрнется, можете до полусмерти избить.

Зыков посмотрел на меня, но промолчал и кивнул. Хотя я знал, о чём он думал: «Проще было шлёпнуть, командир».

Может, и проще. Но сейчас мне нужны были не трупы. Мне нужны были ответы.

— Выполняй.

Проверили узлы, перетянули верёвки так, чтобы не пережали кисти до онемения, и только потом подняли братьев на ноги.

В лагерь шли долго. Завязали этим уродам глаза, чтобы случись… случись что, они не смогли уйти или сразу сориентироваться на местности. Так что плутали и путали следы.

К вечеру жар отпустил. Не ушёл — именно отпустил: затаился где-то под рёбрами и ждал своего часа. Даша так и сказала, в лоб: «Это не „вылечился“, Стас. Это „отпустило“. Неделю бы тебе сухим и в тепле — иначе вернётся, и второй раз я тебя не вытащу». Недели у меня не было. Я сидел на пеньке у избы, кутаясь в трофейную немецкую куртку и смотрел, как садится солнце.

Ужин сегодня был — грибная жижа да остатки вчерашнего бульона. Дичи Архип третий день не брал: стрелять возле лагеря я сам запретил, а по силкам в такой сырости не набегаешься.

Зыков подсел ко мне на пенёк, молча протянул кружку. Я сделал пару глотков и вернул.

— Стёпка не заговорит, — сказал старшина, глядя на запад, где небо уже горело рыжим. — Я таких знаю. Лицо такое… нечеловеческое. Он скорее сдохнет.

— Стёпка мне и не нужен, — я вытер губы тыльной стороной ладони. — Мне Ваня нужен.

Зыков покосился на меня.

— Думаешь, расколется?

— Думаю, да. Он и так уже чуть не обмочился, когда ты наставил на него оружие. Стёпка — стержень. Убери стержень — Ванька посыплется. Ему ведь тоже жить хочется.

Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.

— Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… — Зыков помолчал. — Я бы его не ставил на допрос.

— Почему?

— Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего-то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.

— Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут — куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.

— Один?

— Ты будешь рядом. Но говорю я.

Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:

— Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.

Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме — глянуть на ночь, как там наше хозяйство.

Шёпот я услышал шагов за пять. Сиплый, злой, сквозь разбитый нос — Стёпка.

— … мука… староста… — разобрал я обрывок. — Немец даст… только вытащи…

Я замер над краем. Вот оно что. Стёпка шептал не своим — в яме он нашёл единственных, кто был ему теперь по-настоящему нужен. Пленных немцев. Гадёныш прикидывал: если фрицев отобьют свои — пусть замолвят, что он помогал, что он свой. Мешок муки, милость старосты — всё готов был выменять на пару немецких слов, только бы вытянули из ямы.

Шёпот оборвался.

Стёпка лежал у земляной стенки, глядя в землю. Связист-немец сидел, подтянув колени. А Шрайбер смотрел на меня снизу вверх без своей обычной полуулыбки. Вот это и было ещё хуже.

Мурзик, чёрт бы его побрал, бесшумно выскользнул откуда-то и остановился у моей ноги. Дёрнул ухом в сторону ямы, будто тоже слушал.

— Спать, — сказал я вниз по-русски. — Всем.

Стёпка молчал. Связист в чужой речи не разобрался, лишь пожал плечами в недоумении.

А Шрайбер чуть опустил голову и очень тихо, почти без акцента, ответил:

— Понял.

Он сказал одно слово. Всего одно.

Но у меня по спине прошёл такой холод, что никакая лихорадка уже была не нужна…