Утро следующего дня выдалось просто адски тяжёлым. Ночью меня, как выяснилось позже, перетащили из погреба в избу — сам я этого даже не помнил. Фролов аспирин, которым Даша отпаивала меня полночи, вроде и сбил жар, но тело всё равно ломило так, будто по нему проехали телегой. Плюс ко всему в ушах был то ли звон, то ли гул… я не мог понять.

Самым хреновым было осознание, что это уже не просто простуда, а нечто серьёзное. И это нечто надо было как-то лечить. Вот только кто мне поставит диагноз? Я сам?

Я лежал на топчане у стены, укрывшись дырявой лошадиной попоной.

«Соберись, Сеня…»

Повернул голову к доскам, которыми были забиты окна, и тут я почуял запах. Что-то горьковатое… принюхался. Дым.

Внутри всё оборвалось. Первая мысль — горим. Вторая — хуже: нашли. Я аж вскочил, не веря носу, и секунду стоял, вслушиваясь в лагерь. Тихо. Ни криков, ни выстрелов.

— Надеюсь… — только было проговорил я, и замолк.

«Парни ведь не дураки, знают про скрытый костёр. Научены. Я ведь прав⁈»

Шатаясь, направился к выходу, толкнул дверь и вышел на крыльцо.

В стороне от дома, в сырой низине, тлел скрытый очаг: огонь присыпан мхом, обложен ветками, и дым стелился по земле, растворяясь в осоке. Над «костром» висел закопчённый котелок, из которого едва тянуло паром.

У огня сидели Янка и Петька. Петька подкладывал деревяшки, а Янка помешивал что-то в котелке. Пленные немцы сидели чуть в стороне под присмотром Сидорова. Шрайбер, очкарик, уставился на меня, а рыжий связист даже голову не поднял, тупо смотрел в землю перед собой. Раненый парнишка лежал на мху и тихо постанывал.

«Рабочая сила — это, конечно, хорошо. Но кормить-то их надо. И решать, что с ними делать. Да поскорее бы».

Я спустился с крыльца, подошёл ближе и присел на корточки у очага.

— Молодцы, — прохрипел я, и тут же откашлялся. — Только сырые ветки не кладите, а то дыма будет ещё больше. И следите за ветром: потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите.

Парни переглянулись и дружно кивнули. В этот же момент ко мне подошёл Гена Сидоров:

— Всё под контролем, командир, — спокойно сказал он. — Я с самого рассвета тут. Парни знают, что делать… иди, отдохни. Ты весь бледный.

Я разогнулся, посмотрел в глаза ефрейтору и покачал головой. Мол, никуда я не собираюсь, ни отдыхать, ничего.

— А где Зыков?

— Дежурит, — немного недовольно ответил Гена.

Но я его уже не слышал. Осознание того, что мы вроде и в безопасности, но в недостаточной, заставило соображать, что и как нужно сделать. Допустим, техника по болоту не пройдёт, точнее не допустим, а реально не пройдёт. Но ведь ещё остаётся воздух. Если над нами пролетит фашист… то… в общем, мы как на ладони! И с этим тоже нужно что-то делать.

— Берёшь всех свободных, — начал я, обращаясь к Гене. — Нужно натянуть масксети между деревьями, чтобы с воздуха не просвечивало.

— У нас нет масксетей, командир, — тихо сказал Сидоров.

— Сделайте из тряпок, из плащ-палаток, из веток! Хоть из портянок сплетите! — громко сказал я и тут же закашлялся, сгибаясь пополам.

В этот момент появился Зыков. И пока я, сгорбившись, кашлял, он приблизился и придержал меня за плечо. Гена передал ему то, что я просил. Когда я разогнулся, старшина заявил:

— Ладно, командир. Сделаем. Иди ляг. На тебе лица нет.

— Ещё не хватало. — Я выпрямился, сдержав стон. — Пока не увижу, что всё сделано, — никуда не лягу. Я лучше сдохну на ногах, чем нас во сне перережут.

— Во сне?

— Маскировочные сети нужны от авиации, — прошептал я. — Если над нами пролетят эти сволочи — заметят. Может, бомбу скинут, а может, дадут координаты. И тогда сам понимаешь…

Зыков понимал. Я уселся прямо на землю и начал смотреть, как люди, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, принялись за дело. Петька и Янка потушили очаг и поплелись за Зыковым. Сидоров, прихватив Чука, начал собирать листву, ветки и мох. Архип, вернувшийся, видимо, с охоты, молча ушёл в избу, вернулся с Фролом и куском брезента, который после начали резать на лоскуты для импровизированной масксети.

Я смотрел на всё это и понимал: отряд устал. Я видел это по их ленивым движениям, по опущенным плечам… думаю, они ненавидели меня в эту минуту. Ненавидели за то, что я заставляю их работать, когда они хотят спать, отдыхать… за то, что отбираю у них последний комфорт. Но я не мог позволить себе быть для них хорошим. Добрый командир — это мёртвый командир. Вместе со своей мёртвой группой.

Через два часа лагерь стал неузнаваем. Над входом в избу и погреб нависла кривая, но плотная сеть из брезента и веток, делавшая его практически невидимым с воздуха. Огонь пришлось развести ещё дальше, под деревьями. И в целом это меня устраивало. Если бы только у нас были ресурсы современного, моего мира… было бы в разы проще.

Довольный сделанным, я поплёлся к погребу. И в этот момент оттуда вышла Даша, вытирая руки тряпкой. Лицо у неё было очень грустным. Уставшим.

— Стас, — сказала она, подходя ко мне. — У Веры поднялась температура, я думаю, начинается воспаление. Без лекарств я её просто не вытяну. Нам нужно в деревню, отправь кого-нибудь. Пожалуйста!

— Даша, — я посмотрел на неё, чувствуя, как саднит в горле. — В какую деревню? Мы тут ни одной не разведали. Кто там сидит — не знаем. Немцы после нашего «привета» наверняка перекрыли дороги, а может, уже и по дворам ходят. Любой, кого я пошлю, может привести за собой хвост. Прямо сюда. К Вере и к ребёнку. Одной такой вылазкой мы угробим всех.

— И что? Сидеть и смотреть?

— Нет. Архип с Фролом здешние места знают. Сегодня же отправлю обоих по сухим гривам — кора ивы, малина, всё, что от жара найдут. Разведаем подходы — тогда и про деревню поговорим. Но не раньше.

— Молчи! — она вдруг сорвалась. — Просто помолчи! Травки он мне предлагает! Ты тут играешь в великого полководца, а там ребёнок! Там Вера умирает! С этим нужно что-то делать!

— Я не играю, — отрезал я. — А пытаюсь сделать так, чтобы у них был шанс. Устраивает тебя это или нет, но пока мы здесь — мои правила.

Даша отвернулась, чтобы я не видел её лица.

— Сволочь ты, Стас, — сказала она тихо. — Бессердечная сволочь.

Может, она и была права. Но безопасность всех, кто находился здесь, была важнее. Я дождался, пока она уйдёт в погреб, нашёл глазами Архипа и Фрола и, не откладывая, поставил задачу: с этого часа собираем травы. Всё, что знают от жара и воспаления. Старики выслушали молча. Архип только кивнул:

— Поищем, командир.

Потом я позволил себе сесть и закрыть глаза. Голова раскалывалась, в глазах стояли красные круги.

* * *

Тем же утром лейтенант Юргенс стоял на крыльце дома старосты в деревне Кукуевка и смотрел на улицу. Солнце слепило, но всё равно здесь было холодно и грязно.

— Господин лейтенант, — послышался голос из-за спины. — Привёл старосту!

Юргенс обернулся на голос и увидел маленького, сухонького мужичка в непонятном кафтане и с шапкой на голове. За мужиком стоял рядовой, который держал старосту на мушке. А того… как же его трясло.

— Господин лейтенант! — залепетал он. — Народ собран, как велели! Все тут! Никого не прячем!

Мужик всё это сказал на русском, и лейтенант, разумеется, ничего не понял. Скривив рожу, он махнул рукой и подозвал к себе одного из солдат, которые стояли у местных, держа тех на прицеле.

— Фишер, ко мне!

Фишер, немолодой уже солдат, опустил свою винтовку и быстрым шагом направился к лейтенанту. За пять метров до Юргенса он приставил руку к головному убору и убрал её, только когда остановился рядом:

— Господин лей…

— Тихо, — Юргенс поднял руку. — Переводи всё, что он скажет, и переводи в ответ.

— Слушаюсь!

Юргенс обвёл взглядом толпу. Женщины, старики, двое подростков. Лица — серые, испуганные, голодные. Только двое стояли наособицу: крепкие, сытые мужики, похожие друг на друга, как два сапога из одной пары. Эти не тряслись. Смотрели спокойно. Цепко.

— Позавчера, — начал Юргенс, и Фишер переводил громко, чтобы слышали все, — в лесу, недалеко от вашей деревни, было совершено нападение на немецких солдат. Убиты люди. Повреждена связь.

Толпа молчала. Но Юргенс видел, как переглядываются женщины, как вздрагивают старики.

— Мы знаем, — продолжал он, — что в лесу скрываются вооружённые русские.

Он сделал паузу, давая словам осесть в их головах.

— Эти люди — бандиты. Они опасны для вас. Если вы поможете им, вы станете врагами Германии.

Староста закивал так энергично, что его шапка чуть не слетела с головы.

— Что вы, господин офицер! — залепетал мужчина. — Мы бы не посмели! Мы законопослушные!

Фишер всё это перевёл, и Юргенс, хоть и был недоволен тем, что его перебили, всё же улыбнулся. После, продолжил:

— Я знаю, поэтому я предлагаю вам сделку.

Он кивнул фельдфебелю Краузе. Тот подошёл к стоявшему у края дороги «кюбельвагену», достал оттуда мешки и кинул их на землю. После Краузе уставился на Юргенса, словно что-то хотел сказать…

— Покажи им!

По Краузе было видно, что он не хотел выполнять приказ, но ослушаться не посмел. Развязал мешки и показал, что было внутри: мука, соль. В других — сахар и немного консервов.

Глаза женщин загорелись. Один из стариков шагнул вперёд, но Краузе рыкнул, и он отступил.

— Это, — Юргенс указал на кучу продуктов, — для тех, кто поможет нам найти этих людей. Вы знаете лес, знаете тропы. Кто-то видел следы, кто-то слышал выстрелы. Того, кто укажет нам дорогу к их лагерю, ждёт награда. Мука, соль, безопасность для его семьи. И… — он сделал паузу, — освобождение от трудовой повинности.

Никто ничего не сказал. Все смотрели на Юргенса… с каким-то непонятным выражением лиц. А тот, в свою очередь, усмехнулся про себя.

— Но запомните: того, кто укроет их, кто даст им хлеб или воду, кто укажет ложный след, — голос лейтенанта стал громче, Фишер переводил, — ждёт расстрел. Вместе с семьёй.

Староста побледнел и часто-часто заморгал.

— Господин офицер…

— Молчать! — рявкнул Юргенс. — Я ещё не закончил.

Он обратился к Краузе.

— Фельдфебель, объявите приказ.

Краузе достал из планшета лист бумаги и начал читать по-немецки, а Фишер переводил:

— Приказ комендатуры. За укрывательство бандитов и их пособников — расстрел. За содействие — награда. Полицаи!

Из-за угла дома вышли двое мужчин в чёрных куртках, с винтовками. Один из них, молодой, с бегающими глазами, смотрел на землю. Второй, постарше, с грузным лицом, уставился на толпу с откровенной злобой.

— Вот, — Юргенс указал на полицаев. — Эти люди будут патрулировать деревню и лес. Если кто-то знает что-то, пусть скажет им или мне.

Он снова повернулся к толпе.

— У вас есть время до завтрашнего утра. Подумайте.

И, развернувшись, пошёл к машине. У «кюбельвагена» он задержался и поманил пальцем старосту. Тот подбежал, семеня, как побитая собака.

— А тебе — отдельное условие, — негромко сказал Юргенс, и Фишер перевёл. — Мешок муки за каждую семью, которая укрывает бандитов или носит им хлеб. За каждую. Лично тебе.

Староста закланялся, прижимая шапку к груди. Юргенс сел в машину, даже не взглянув на него.

Когда «кюбельваген» уехал, толпа начала расходиться. Краузе же даже с места не сдвинулся. Пялился на деревенских, злился на лейтенанта.

Двое крепких мужиков уходили последними — не спеша, вразвалку, будто всё это их не касалось. Полицай постарше проводил их взглядом, сплюнул и вполголоса бросил молодому:

— Видал Кулаковых? Стоят, не чешутся. Им что советская власть, что немец… — он понизил голос. — А ведь Стёпка с Ванькой всю топь исходили, браконьеры. Если кто и знает тайные тропы — так эти двое. Помяни моё слово: без них тут не обойдётся.

Молодой ничего не ответил, только ниже опустил голову.

Уходили все. Все, кроме одного. Мужчина сорока лет, в потёртой куртке, смотрел на кучу муки и соли, валявшуюся на земле, и… Краузе прекрасно понимал, что у того творилось на душе. Мужик был голоден, как и его семья.

Полицай, тот, что постарше, увидел кивок Краузе и подошёл к мужчине:

— Чего встал, Михалыч? Иди, пока цел.

Михалыч вздрогнул, обернулся к полицаю.

— Я… я ничего не видел. Гриш… почему ты…

— Либо так, либо мёртвый, — хмыкнул полицай. — А почему это ты говоришь, что ничего не видел? Может, всё-таки видел? А⁈ Или знаешь, где прячутся солдаты?

Михалыч быстро замотал головой и через мгновение наклонился и зачерпнул горсть муки с земли. Полицай не остановил его.

— Больше так не делай, — сказал Гриша. — Если вспомнишь что — подойди… не очень-то мы хотим своих же…

Михалыч кивнул, сжал муку в кулаке и поплёлся к своей избе.

Краузе, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся. Нет, этот не предатель, но только пока!

А Гриша ещё долго стоял у плетня, глядя за околицу — туда, где над дальней топью воздух, казалось, едва заметно дрожал. Дым? Марево? Он щурился, щурился… и в конце концов махнул рукой. Показалось.

* * *

К вечеру я собрал всех. Не для того, чтобы распределять роли — с этим мы уже разобрались. Повестка дня была другая…

— Все сюда, — скомандовал я, усаживаясь на пенёк у входа в избу. Голос был ровным, командирским, хотя это стоило мне огромных усилий.

Ещё днём я распорядился: Чук — на гать, в дозор. А пленных Янка загодя увёл за баню, подальше от чужих ушей. Обсуждать судьбу людей при самих этих людях — которые, может, понимают каждое наше слово, — я не собирался.

Подошли Зыков, Сидоров, Архип, Петька, Даша и Фрол. Даша встала дальше всех и на меня не смотрела.

— Итак, — начал я, собираясь с силами. — Нужно решать вопрос с нашими пленниками. Три немца: Шрайбер, рыжий связист и раненый мальчишка. Три рта, которые мы кормим из своих скудных запасов. Три проблемы, которые мы тащим на себе. И с этим пора что-то делать.

— Так убить, и делов-то, — буркнул Архип. Старик сидел на перевёрнутом ведре, крутя в руках цигарку. — Что с ними возиться? Война, не санаторий! Они пришли на нашу землю, пора бы их в эту землю и закопать!

— Архип прав, — поддержал Зыков. Старшина стоял у избы, облокотившись на стену и скрестив руки на груди. — Пока они живы — они угроза. Связист молчит, но он всё видит и всё запоминает. Раненый… он и так не жилец. Надо ему помочь. А очкарик… — Зыков сплюнул. — Совсем мне не нравится. Слишком часто улыбается!

Тут же вперёд шагнула Даша:

— Вы что, сдурели? — она чуть ли не кричала. — Раненый мальчишка — ему лет семнадцать! Он ребёнок! Остальные…

— Он солдат, — отрезал Зыков. — Солдат вражеской армии, а на войне дети не воюют. Если он надел форму — он взрослый!

— Он ребёнок! — повторила Даша. — Он умирает! Вы что, добивать будете?

— Никто никого добивать не будет, — вмешался я. — Пока.

Все повернулись ко мне.

— Пока? — переспросил Петька.

— Пока — нет, — повторил я. — И вот почему. Первое: Шрайбер. Он язык, формально. Он знает дислокацию своих, знает, где склады, где коммуникации, какие части стоят на фронте. Это информация, которая может спасти нам жизнь. Второе: связист. Он молчит, да, но если мы найдём связь — он нам пригодится! Третье: мальчишка… — я помедлил. — Мальчишка — да, лишний. Но убить безоружного раненого… — я покачал головой. — Это… не сейчас.

— А когда? — Зыков прищурился. — Когда жрать станет нечего? Или когда они глотки нам резать начнут? Тогда будет поздно, командир.

— Тогда мы и решим, — ответил я. — Сейчас мы убираем их от нас. Ставим под охрану. Без права перемещения.

— Ты понимаешь, что это лишние люди на охране? — Зыков хмурился. — У нас и так каждый на счету. Кто их караулить будет? Я? Или Генка? А кто тогда будет держать оборону? Пускай здесь сидят! На виду у всех — и проблем меньше!

— Я буду караулить, — вдруг подал голос Петька.

Зыков хотел возразить, но я поднял руку.

— Нет. Держать их на виду — не будем. И пацана с винтовкой к ним приставлять — тоже.

— Тогда кого ты поставишь? — Зыков не унимался.

— Пленных поставим охранять друг друга, — сказал Сидоров, до этого слушавший молча. Все посмотрели на него. — А что? Связисту — винтовку, он будет караулить очкарика. А очкарику — тоже винтовку, пусть караулит связиста. Они друг друга боятся больше, чем нас. Слабый пленник не сбежит, потому что сильный его сдаст. А сильный не сбежит, потому что слабый его заложит.

— Это безумие, — Даша покачала головой. — Дать им оружие?

— Не заряженное, — уточнил Сидоров. — Пусть думают, что заряженное. А патроны — у нас.

— Хитро, — усмехнулся Фрол. — По-сибирски хитро, но не пойдёт. Мы не в детском саду, служивый. Ты пойми, немцы — они дисциплинированные. Этот рыжий быстро поймёт, что винтовка пустая.

— Идея забавная, конечно, но глупая, да, — кивнул я. — Фрол. Ты говорил, что у тебя есть яма-холодильник в лесу. Глубокая? Далеко?

Последний вопрос я задал, широко раскрыв глаза. И при этом приложив палец к губам, чтобы Фрол понял: на второй вопрос нужен ответ не правдивый. Тот, благо, понял меня.

— Глубокая, — кивнул тот. — Метра три, не меньше. И очень далеко!

— Вот туда. Раненого — в избу, под присмотр Даши. А Шрайбера и связиста — в яму. По очереди поднимаем: один работает, другой сидит. И всегда поодиночке. Никогда вместе.

— В яму… — Зыков покачал головой. — А толку? Те же руки на охрану и уйдут.

— Нет, старшина. Яма караулит сама. Из трёх метров без верёвки не вылезешь, хоть неделю прыгай. Один человек, два раза в день, на подъём и спуск — вот и вся охрана. А главное… — я обвёл всех взглядом. — Пока они сидят посреди лагеря, они считают нас по головам. Видят, кто ранен, кто болен, где посты, сколько у нас стволов. Слышат каждое наше слово. Особенно хреново, если хоть один из них понимает по-русски.

— Думаешь, понимают? — прищурился Зыков.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но проверю. А пока исходим из худшего.

— Работает? — переспросил Петька. — А что они могут делать?

— То, что не делают наши, потому что наши нужны на другом. Колоть дрова, таскать воду, чистить картошку, если найдём. Еду и воду даём по минимуму. Не сдохнут с голоду, но и сытыми не будут.

— Это пытка, — тихо сказала Даша.

— Это — выживание, — ответил я. — Наше выживание. Если ты хочешь кормить их из своей пайки и ухаживать за ними, как за родными, — пожалуйста. Но пайка от этого больше не станет.

Даша отвернулась, сжав губы. Я видел, что она хотела сказать что-то ещё, но сдержалась. Утренняя «холодная сволочь» так и стояла между нами.

— Ещё одно, — я подозвал всех ближе и заговорил тише. — С этого момента, как будем водить их, — завязываем глаза! Выводить только ночью, по одному маршруту. Менять маршрут каждые два дня. Они не должны знать, где находятся и как далеко до нас.

— А если попытаются бежать? — спросил Фрол.

— Тогда стрелять на поражение, — ответил я спокойно. — Без предупреждений.

— А мальчишка? — Даша снова повернулась ко мне.

— Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится — решим, что с ним делать. Если нет… — я не закончил, но все поняли.

Повисла тишина.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда по местам. Фрол — показывай яму. Зыков — организуй конвоирование. Сидоров — завяжи очкарику глаза. И… — я помедлил. — Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что-нибудь — сразу ко мне.

Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.

— Гена, — окликнул я Сидорова. — Когда поведёшь очкарика в яму — пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.

Сидоров кивнул.

Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по-русски:

— Осторожно, корень.

Никакого корня там не было. Но Шрайбер — слепой, с тряпкой на глазах — на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть-чуть. Едва заметно.

Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.

Может, споткнулся. Может, совпадение.

А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.

Из погреба за водой вышла Даша — на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что-то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.

Последние лучи солнца гасли на верхушках елей. Лихорадка снова брала своё: тело налилось свинцом, а в голове стоял тупой гул, как в пустом железном баке. Но спать было нельзя. Не сейчас.

Я смотрел в темнеющий лес — туда, куда увели Шрайбера, — и повторил про себя: «Проверю завтра»…