Сидоров поднял руку, и весь наш жалкий лагерь замер.

В трубке снова орали немцы.

Не спрашивали уже. Требовали.

Сырой, болотный воздух забирался под мокрую телогрейку, леденил спину. Младенец, завёрнутый в обрывки тканей и Дашиной кофты, тихо посапывал. Вера лежала на носилках из жердей, бледная, как… как труп. Но она была жива. Пока — жива.

Я стоял на краю островка, прижавшись лбом к мокрой коре берёзы. Лихорадка трясла меня так, что зубы стучали. Я сжимал челюсти до боли в скулах, пытаясь унять этот мелкий озноб.

Сидоров сидел тут же, на пне, прижимая к уху тяжёлую бакелитовую трубку немецкого полевого телефона. Кабель, который мы тянули за собой от места засады, змеился по мху и уходил в темноту. Его оставалось немного. Ещё сотня метров — и придётся резать. Но пока трубка давала нам главное: информацию о чужой панике.

Гена слушал эфир, зажмурившись и шевеля губами.

— Тихо, — вдруг шепнул Сидоров, взмахнув свободной рукой. — Слышу… держи!

Я подавил кашель и взял телефон. И услышал.

— Комендатура Красного вызывает мельницу!

Дальше немец затараторил так быстро, что я выхватывал только обрывки. «Zug»… «Kompanie»… и одно слово, повторённое дважды: «Bande».

Банда. Это уже про нас. А вот остальное… Беглую немецкую тарабарщину я не понимал — школьного запаса Семёна Семёновича на неё не хватало. Зато у нас был тот, кто понимал.

— Архип! Очкарика сюда.

Шрайбера подтащили к аппарату. Я прижал трубку к его уху, а ствол — к рёбрам.

— Переводи. Тихо и точно.

Шрайбер слушал, серея на глазах, потом зашептал, мешая немецкие слова с ломаными русскими. Я перепроверял его по тем крохам, что выхватил сам. «Zug» — взвод: уже поднят, на грузовике, с мотоциклетным разъездом. «Kompanie» — рота: запрос ушёл в штаб. И отдельно — пропавшая кабельная группа: её ищут тоже.

Слова совпадали с тем, что я расслышал. Если очкарик и врал, то в мелочах.

— Они поняли, что пост пал? — спросил Гена, когда Шрайбера оттащили обратно к дереву. — Они вышли за нами⁈

— Ещё точно не знаю, но обратной связи они не ждут. Для них пост молчит уже не из-за обрыва, — я понизил голос до сиплого шёпота. — Какой-то дежурный так и сказал: «Русская банда, возможно, солдаты». Выйдут на мельницу — и начнут искать нас.

— Это плохо…

Гена ещё мягко сказал. Это не просто плохо — это хреново в квадрате. Мой шаг — захват связистов, телеги, убийство офицеров и двух групп — аукнулся сполна. Фрицы теперь искали организованную группу, а не просто двух-трёх бойцов. И они вот-вот начнут прочёсывать этот квадрат.

Из-за кустов ольшаника вынырнула Даша. Она вытирала руки пучком мокрой травы, на щеке у неё была размазана сукровица.

— Вера затихла, — сказала она шёпотом, хотя Вера и так была без сознания. — Кровотечение замедлилось. Но её нельзя трясти, Стас. Совсем нельзя. Каждая кочка — это риск, что она истечёт кровью.

— Сколько тебе нужно?

Даша посмотрела на меня так, будто я задал самый идиотский вопрос на свете.

— Ей нужен покой. Хотя бы несколько часов. Тёплая вода. Чистые тряпки. Нормальное место, чтобы я могла…

— Десять минут, — перебил я.

— Стас…

— Десять минут, Даша. Потом немцы дадут нам вечность. Только уже в земле.

Она сжала губы. Хотела сказать что-то злое, медицинское. Но не сказала. Только кивнула и снова посмотрела на носилки.

Я тоже посмотрел на них. Потом на пленных, которые сидели у дерева, связанные спина к спине. Шрайбер, связист в очках, мелко дрожал, его товарищ, рыжий, притих, уткнувшись подбородком в колени. Раненый парнишка из первого боя стонал, привалившись к стволу. Архип сидел над ними, сжимая в коленях трофейный MP-40.

— Даша, — я сглотнул вязкую слюну. — Куда ушла Ганна?

Даша отвела взгляд.

— В обход.

— Куда именно? — я обернулся к Чуку, который сидел у маленького, бездымного костёрка, подкладывая мокрый мох в жестяную банку, чтобы греть воду.

Местный проводник поднял на меня глаза:

— На северо-восток. Через Сухой Лог. Там старая лесовозная тропа, выходит к большаку за Красным. Ганна решила пересечь его ночью и уйти к деревням, что есть в тех краях.

— Сухой Лог… — пробормотал я, пытаясь совместить это с картой, которую мы сняли с телеги. — Это далеко?

— Если идти ходко — полтора перехода, — ответил Чук. — Но там суша, можно идти быстро.

Зыков, проверявший сектор, подошёл к нам. Старшина был мрачен. Он всё прекрасно слышал.

— Стас, — сказал он негромко. — Давай собираться и догонять Ганну. Чук знает тропу. Если пойдём сейчас, за пару часов нагоним ходячих. Вместе-то спокойнее. А здесь мы сидим как мишени. Немцы придут на мельницу, найдут трупы, пойдут по следу телеги. Они выйдут прямо на эту гать.

Я посмотрел на Зыкова. Эмоционально он был прав. Соединиться с основными силами, почувствовать плечо, не тащить на себе этот неподъёмный хвост — это было то, чего хотелось всему моему существу. Выйти из этого проклятого болота.

Но мозг говорил совершенно другое.

— Нет, — я покачал головой. — Догонять не будем. Нагоним, говоришь? Кто — мы? С носилками, старухой и тремя пленными? Ходячие за час делают втрое больше нашего. Мы не Ганну нагоним — мы немцев приведём ей в спину.

Зыков скрипнул зубами.

— Ты что, Стас? Совсем уже? — он кивнул на носилки. — Вера при смерти. Старуха еле дышит. Пацан. Троих пленных тащим, один того и гляди окочурится. Как мы будем уходить от немцев с таким балластом, если не соединимся с основными силами⁈ Нас же сожрут!

— Если мы попрёмся всей оравой, нас сожрут ещё быстрее, — отрезал я, стараясь не сорваться на крик. — Зыков, ты сам говорил: мы не конвойный полк. Ганна увела ходячих. Они уйдут быстро. А мы? Мы оставляем след, который и слепой прочтёт. Носильщики вязнут в грязи по колено. Мы растянемся на сотни метров. И если немцы с собаками выйдут на наш след, мы даже не успеем понять, что нас обнаружили. Миномётом накроют просто так, для профилактики.

— И что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока нас здесь возьмут? — Зыков шагнул ко мне. — Ты их не спасаешь, Стас. Ты их всех за собой в топь тащишь.

— По дороге их точно убьют, — сказал я. — В топи — может быть. Я выбираю «может быть».

Зыков замолчал. Вот теперь он меня услышал. Не согласился, но услышал.

— Предлагаю разделиться окончательно, — я выпрямился, насколько позволяла спина. — Ганна пошла на северо-восток. Значит, мы уходим глубже. В болота. Туда, куда ни один немецкий патруль не сунется без крайней нужды.

— В болота с роженицей⁈ — Даша всплеснула руками. — Ты совсем рехнулся!

— Даша, — я посмотрел ей в глаза. — Ганна ушла, потому что знала, что с Верой ей не выжить. Ходячие спасут себя. Моя задача — увести вас. От посёлка, дорог, миномётов и вшивых собак. Мы уходим в другую сторону, в более глубокую зону. Немцы будут искать след телеги. Мы телегу бросили. Они будут прочёсывать тропу. А мы уйдём по воде.

— По воде? — переспросил Чук, и в его голосе мелькнуло что-то вроде уважения.

— По воде, — подтвердил я. — Собака след в воде не возьмёт. Идти будет сложно, но шанс есть. Зыков, собираем людей. Отдых окончен.

Зыков постоял ещё секунду, сверля меня взглядом. Потом сплюнул под ноги, развернулся и пошёл собирать вещмешки. Перед этим он посмотрел на Веру так, будто уже видел её могилу.

И я понял: если она умрёт здесь, старшина припомнит мне этот приказ.

Сборы заняли десять минут.

Состав нашей группы теперь выглядел плачевно. Боевое ядро: я, Зыков, Архип и Сидоров. Местные: Чук и Янка. Свои: Даша, Петя. Обуза: Вера на носилках, новорождённый младенец, старуха, которая не могла идти сама и опиралась на Петьку, и трое пленных.

Пришлось раскладывать всех, как патроны в пустой подсумок — по одному, чтобы не потерять ни единого.

Чук шёл первым и искал не сухую тропу, а воду. За ним — Янка с узлом и частью тряпья. Архип брал передний угол носилок. Раненого немца из первого боя я поставил на задний правый угол: хочешь жить — неси. Даша несла младенца, привязанного к груди, и держала медицинскую сумку. Петя отвечал за старуху и за рыжего связиста. Рыжий должен был тащить ящик с инструментами. Шрайбер шёл под присмотром Сидорова. Зыков замыкал.

А я должен был контролировать всю эту кривую процессию, хотя сам еле стоял на ногах.

Тело сдавало. Голова ещё работала.

— Архип, — позвал я. — Раненого развяжи. Пусть несёт.

Архип поднял бровь, но молча разрезал верёвки на руках парнишки. Тот заскулил, потирая затёкшие запястья.

— Молчи и неси, — прорычал я, тыкая его к носилкам. — Уронишь — пристрелю.

У Пети из-за пазухи высунулась усатая морда — Мурзик. Пацану и так достались старуха и рыжий. Кот был уже перебором.

— Давай его сюда, — я расстегнул телогрейку.

Петя замялся, но кота передал. Мурзик потоптался, ткнулся лбом мне в ключицу и затих за пазухой — тёплый, как грелка. Хоть какая-то польза от живности в этом болоте.

Даша в трофейном немецком плаще, который висел на ней, как палатка, ещё раз проверила перевязь с младенцем на груди.

— Выдвигаемся, — скомандовал я. — Чук, веди. Ищи звериные тропы. Только не сухие. Иди по краю воды, по кочкам.

Мы покинули островок.

Сначала шли по гати. Носилки раскачивались, Архип на переднем краю и немец на заднем еле удерживали равновесие. Шрайбер брёл под присмотром Сидорова, спотыкаясь о корни и не поднимая головы. Рыжий тащил свой ящик под Петиным стволом.

Немцы понимали: если они сломают аппарат или уронят остатки провода, жить им останется ровно до момента, пока Зыков не достанет нож.

Рыжий связист попытался проверить эту мысль почти сразу.

Он качнул ящик так, будто оступился. Ремень скользнул по мокрой ладони, ящик с инструментами пошёл вниз, к чёрной воде. Сидоров успел поймать ремень и рывком поставить груз обратно.

— Ещё раз случится — и пойдёшь без зубов, — тихо сказал он махнув кулаком.

Рыжий понял его, даже без перевода.

Через полкилометра гать кончилась. Началось болото.

Кислая вонь гниющей травы, мошкара, которая лезла в глаза, нос и уши. Чук свернул с тропы и шагнул в воду. Его сапоги вошли в тёмную жижу. Янка шагнул следом, держа над головой узел.

— Все за Чуком. В воду, — приказал я.

Первым препятствием стала глубина. Вода доходила до колен. Носилки пришлось поднять выше. Немец на заднем углу заскулил, когда холодная вода плеснула ему в сапоги.

— Заткнись, — прошипел Архип. — Шагай.

Кабель зацепился почти сразу. Где-то под водой, за корягу или корень. Сидоров остановился, дёрнул бухту, потом ещё раз. Ничего.

— Командир, тут метров пятьдесят ещё можно взять, если распутать.

Я посмотрел назад. На чёрную линию кабеля, уходящую к гати. На людей, которые уже начали вязнуть в воде. На Дашу, придерживающую младенца. На Веру.

— Режь.

— Там же кабель…

— Режь, Гена. Пятьдесят метров провода мёртвым не нужны.

Сидоров сжал губы, достал немецкие кусачки и перекусил провод. Связь с чужой паникой умерла в один щелчок. Стало тихо. Слишком тихо.

Я посмотрел на обрезанный конец — чёрная нить уходила назад, к гати. Немцы пойдут по ней, как по указке, и она приведёт их ровно сюда, к кромке воды. Смотать и утащить провод мы не могли: сил не хватало даже на себя.

— Конец утопи, — сказал я. — Под корягу, глубже в ил.

Сидоров молча загнал обрезанный хвост сапогом под чёрную воду.

Кабель всё равно выведет их к болоту — этого я изменить не мог. Но дальше пусть ищут. Вода следов не сохранит.

Я шёл предпоследним, перед Зыковым, и каждый шаг давался с трудом. Мне приходилось заставлять себя переставлять ноги. Они были ватными, тело слабо слушалось. Ещё немного такого темпа — и всё, я реально помру от лихорадки.

«Раз… два… три… давай, Семён Семёнович, ты сможешь. Ты уже столько всего прошёл».

В какой-то момент я и вовсе провалился в ил по колени. Сидоров, благо, оказался рядом и помог мне выбраться.

— Ты как, командир?

— Нормально, — прохрипел я и пошёл дальше.

Нормально, ага. Если считать нормальным состояние, когда собственные ноги приходится уговаривать, как чужого упрямого солдата.

И само болото было не самой острой проблемой. Было кое-что другое.

Тишина.

Вот она, проблема. Любой звук в этом месте разносился далеко. Шаги по воде, всплеск, треск ветки… всё это могло выдать нас. Но были вещи и хуже.

Младенец.

Он спал, конечно же, но я отчётливо понимал, что рано или поздно он проснётся. И тогда плач прокатится по болоту, как набат.

Перед первой сухой грядой Вера вдруг пришла в себя.

Не полностью — скорее вынырнула из горячей темноты. Она застонала, дёрнула рукой и хрипло позвала:

— Маленький… где…

Даша тут же наклонилась к ней, одной рукой придерживая свёрток у груди.

— Здесь он. Живой. Тише, Вера, тише.

Но Вера не слышала. Или слышала плохо. Она начала дёргаться на носилках, и немец на заднем углу едва не выпустил жердь.

— Ровно держать! — прошипел я.

Даша прижала ладонь к губам Веры. Не закрыла грубо, а мягко перекрыла звук.

Вера замычала. У Даши дрогнули пальцы.

— Прости, — прошептала она ей. — Прости, миленькая. Тихо. Ради него — тихо.

Через минуту Вера снова провалилась в беспамятство. Носилки пошли дальше.

Даша даже не посмотрела на меня. И правильно. Смотреть тут было не на что.

Мы шли в напряжении до тех пор, пока не вышли на относительно сухую гряду, поросшую карликовыми берёзками.

— Привал, — выдохнул я, хватаясь за ствол. — Минуты три-пять… не больше.

Люди попадали прямо в мох. Носильщики опустили носилки. Немец из первого боя сел прямо в лужу и тихо заплакал. Зыков подошёл к нему и без злобы, скорее устало, отвесил подзатыльник.

— Замолчи, скотина.

Шрайбер сел под дерево, спрятав лицо в колени. Он дрожал от холода и страха.

Старуха, которую Петя довёл под руку и усадил на кочку, начала молиться. Сначала почти беззвучно. Потом громче. Губы шевелились, голос набирал силу, как у заводящейся пилы.

— Бабушка, тихо, — зашептал Петя. — Ну тихо же…

Она не слышала. Или не хотела его слышать.

— Петь, — сказал я. — Пусть молится пальцами. Пусть пуговицы твои считает. Только молча.

Петя моргнул, понял, схватил её сухие пальцы и приложил к своей куртке.

— Вот, баб. Вот пуговицы. Считай. Раз… два… только тихо.

Старуха всхлипнула, но голос оборвался. Пальцы заскребли по пуговицам.

Маленькая победа. На три минуты жизни.

Вера застонала. Даша тут же бросилась к ней, проверила повязку.

— Стас, — позвала она шёпотом. — Мне кажется, она тёплая. Или это у меня руки ледяные — не пойму. Может, начинается воспаление, а может, я сама себя накручиваю. Без градусника и нормального света я только руками проверяю. Ей нужны тепло и покой. Здесь она умрёт.

— Здесь она умрёт, если немцы нас найдут, — ответил я, опускаясь рядом с ними.

— Тогда час, — Даша подняла на меня глаза. В них не было просьбы — было требование. — Час привала на следующей суше. Полный. Или к утру вы понесёте двоих: её и меня. Потому что я лягу рядом и никуда не пойду.

— Даша…

— Час, Стас.

— Будет тебе час, — сказал я. — Отойдём ещё на пару километров, найдём яму или соорудим шалаш, спрячемся — и будет тебе час. Обещаю.

— Обещаешь… — Даша горько усмехнулась. — Ты сам на ногах не стоишь.

Она была права. Меня качало. Я опустил голову, и тут проснулся младенец.

Сначала он зашевелился, издав тихий, сдавленный писк. Даша судорожно прижала его к себе, пытаясь укачать. Только это не помогло, ребёнок был голоден. Вскоре писк перешёл в плач.

И этот плач был таким громким… казалось, по крайней мере.

— Тихо, тихо, тихо, — зашептала Даша, оглядываясь в приступе паники. — Тише, маленький, тише…

Но младенцу было плевать на тактику и погоню за нами. Он кричал и требовал своё.

Зыков вскочил, хватаясь за винтовку. В его лице было что-то нехорошее. Страх? Да. Только не перед немцами, а перед этим звуком, который вёл врага к нам.

— Уйми его! — прошипел старшина. — Уйми, или я сам…

Даша закрыла ребёнка телом. Петя побледнел. Архип отвернулся, будто ему резко стало интереснее смотреть на воду.

Я встал между Зыковым и Дашей.

— Даже не думай.

— Ты понимаешь, что он нас всех…

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому ты сейчас отойдёшь на пять шагов и будешь смотреть в лес.

Зыков смотрел на меня тяжело. Очень тяжело. Потом выдохнул сквозь зубы, развернулся и действительно отошёл. Не на пять шагов. На три. Но отошёл.

Ладно. Ещё одна зарубка на нашем с ним счёте. Сочтёмся потом — если это «потом» вообще будет.

Я подвинулся к Даше.

— Дай его мне.

— Ты⁈ — она посмотрела на меня с недоумением. — Ты с ума сошёл. Ты же болен.

— Дай, — повторил я.

Она нехотя протянула свёрток. Ребёнок был горячий, как печка. Я принял его. Маленькое, сморщенное личико, закрытые глаза, беззубый рот, открытый в крике.

Мурзик недовольно заворочался за пазухой и перетёк мне на бок, освобождая место. Я прижал ребёнка к себе, к своей мокрой, горячей от жара груди.

— Тише, боец, — прошептал я хрипло, укачивая его. — Тише. Не кричи. У нас тут стрелковый бой намечается, а ты заладил.

Ребёнок продолжал кричать. Я начал ходить взад-вперёд по гряде, медленно, покачиваясь.

— Я знаю, тебе хреново, — бормотал я, еле шевеля губами. — Я тоже не в восторге. Но потерпи. Мы выберемся. Слышишь? Выберемся.

Я не знаю, сработали ли мои слова, или просто ритм шагов и тепло моего больного тела сделали своё дело. Крик начал стихать. Сначала стал тише, потом перешёл в хныканье, а потом ребёнок замолчал, сопя и вздрагивая.

Я вернул свёрток Даше.

— Он голодный, — шепнула она. — Укачивай не укачивай — скоро начнёт снова.

Она помедлила, потом опустилась на колени у носилок и приложила ребёнка к груди бессознательной Веры. Малыш ткнулся, засопел и взял.

— Час тишины, — выдохнула Даша. — Может, полтора.

Поднимаясь, она встала так, чтобы видеть Зыкова. Спиной к нему она больше не поворачивалась.

Даша смотрела на меня как-то по-новому. Я отвёл взгляд.

— Зыков, поднимай пленных. Идём дальше.

Мы упорно шли до самого рассвета… с паузами, с перерывами, но не замедляясь.

Старая звериная тропа, которую нашёл Чук, петляла между топями и сухими островками. Мы переходили из одного островка леса в другой, пробираясь сквозь колючие кусты и завалы сухостоя.

Дважды нам приходилось переходить глубокие промоины, где вода доходила до пояса. Носилки с Верой несли на плечах, прямо над головой, передавая их от человека к человеку, как эстафету. Пленные работали наравне со всеми. Шрайбер, у которого не было сил сопротивляться, покорно брёл в воде. Раненый парнишка из первого боя совсем сдал. Когда мы переходили вторую промоину, он оступился и ушёл под воду с головой. Архип, не говоря ни слова, схватил его за шиворот и выдернул, как мокрого щенка. Немец выплюнул болотную жижу и закашлялся, но не издал ни звука. Видимо, наконец понял, что шуметь опасно для жизни.

После первой промоины старуха совсем перестала переставлять ноги, и Петя молча взвалил её себе на спину. На следующем сухом клочке она вдруг обмякла у него на спине, как пустой мешок. Петя качнулся, почти сел вместе с ней в мох. Рыжий связист тут же дёрнулся в сторону, к кустам.

Петя побелел, но не растерялся. Ударил его рукоятью пистолета в плечо. Неловко, слабо, но достаточно.

— Назад, — выдавил он. — Назад, гад…

Рыжий замер.

Я сделал вид, что не видел, как у Петьки трясутся руки.

Старуха, хоть и была лёгкой, но Петька был ещё подростком. К рассвету он шатался от усталости, и Янка сменил его, вскидывая старуху на свою спину.

Самым противным во время нашего шествия были «галлюцинации». От лихорадки мне казалось, что я постоянно слышу лай собак. Далёкий, рваный. То справа, то сзади, то прямо из чёрной воды.

Я трижды спрашивал Зыкова.

— Слышишь?

— Нет.

— Точно?

— Точно, мать твою. Иди уже.

В третий раз он ответил не сразу. Замер, повернул голову и сам вслушался в темноту — секунду, две, три.

— Нет, — сказал он наконец. Но винтовку перехватил поудобнее.

Мурзик, всю дорогу лежавший у меня за пазухой тихим тёплым комком, поднял голову и повёл ухом. Туда же, откуда мне померещился лай.

А мне же… твою мать, казалось. Или не казалось…

* * *

Фельдфебель Людвиг Краузе стоял на разрушенном мосту, глядя на скинутые в речку обгоревшие остовы грузовиков. В целом, их можно было достать и кое-что использовать на запчасти, но те, кто здесь поработал, понимали, что без тягача их не вытащить. К тому же колёса были пробиты. Все.

Он затушил сигарету о каблук сапога и раздражённо фыркнул:

— Свиньи… самые настоящие свиньи.

Рядом с ним бродил лейтенант Юргенс, офицер из оперативной группы. Он изучал тела, смотрел на ранения и, самое главное, анализировал ситуацию. Хотя это мог сделать и сам Людвиг. Но его мнения пока что не спрашивали.

— Это ужас, Краузе, — сказал Юргенс, поднимаясь с колен. Он отряхнул перчатки от грязи. — Их расстреляли в упор из пулемёта. И, судя по гильзам на мельнице, их расстреляли из нашего же оружия. Понимаешь? Скорее всего, группы Вебера тоже больше нет. Оттуда они и заполучили наш MG.

Краузе ничего на это не ответил.

— Где связисты? — обернувшись к фельдфебелю, спросил Юргенс. — Я так понимаю, пропали?

— Всё верно, господин лейтенант, — ответил Краузе. — Они были в группе из четырёх человек, плюс один местный и телега. Кабель-то мои люди нашли. Он тянулся туда, вглубь леса и… оборвался. Или обрезан.

— То есть как обрезан? — Юргенс прищурился.

— Его тянули дальше мельницы, не знаю зачем… я думаю, это не наши, господин лейтенант.

Юргенс сплюнул и подошёл к краю моста. Поодаль, в грязи, валялся раздавленный немецкий котелок и один из мёртвых рядовых.

— Что ещё можешь мне сказать?

— У них теперь есть оружие, господин лейтенант, — Краузе указал на тела Фогеля и его людей. — Они забрали всё. И если они взяли кабельную группу, то у них есть полевой телефон.

Юргенс нахмурился. Это была очень неприятная информация. К тому же, если у противника есть их связь, ситуация резко менялась.

— Местных опросили? — спросил Юргенс.

— Да, господин лейтенант. В деревне Кукуевка, в двух километрах отсюда, — Краузе достал блокнот, — мои солдаты нашли людей. А те указали на старика, который прятался от нас в погребе.

— И что старик?

— Он сказал, что его забрали немцы, чтобы везти телегу. Сказал, что русские напали на связистов в лесу. Видел, как они взяли пленных и полевой аппарат. Больше ничего: сбежал в лес при первой возможности, куда они пошли — не видел.

— А след?

— След телеги вывел к гати, господин лейтенант. Там телега брошена, дальше — отпечатки ног. Много, глубокие, с грузом. Собаки довели до заболоченной тропы и начали кружить: дальше вода, запах распадается. Они ушли в болота.

Юргенс скривился.

— Пленные… телега… болота… — повторил он медленно. — Значит, быстро они не идут.

Он медленно повернулся к чёрной стене камыша.

— И они не просто бегут. Они могут устроить засаду.

Краузе промолчал. Ему не нравилось признавать это вслух, но лейтенант был прав. Эти русские не просто сбежали. Они заставили немцев поверить, что связь работает. Убили две группы. Взяли пленных. Забрали оружие. А потом ушли туда, где их не достать.

— Отправьте донесение в штаб, — приказал Юргенс. — Квадрат сорок три. Перекрыть все выходы. Прочесать деревни. Всех местных, кто мог им помочь, задержать. Если кто-то скрывает информацию — расстрелять.

— Есть, — Краузе козырнул.

— И ещё, — Юргенс ткнул стеком в карту. — Посты на северной гряде, у Сухого Лога и у старой лесовозной дороги. В болото — цепь, но осторожно. У них есть пулемёт и наши пленные.

— А собаки?

— Собаки впереди до воды. Дальше — ставьте людей на сухие выходы. С пленными, трофеями и раненым далеко не уйдут.

Краузе развернулся и пошёл к мотоциклу, раздражённо сжимая кулаки.

Он был злой, потому что чувствовал: инициативу они уже упустили. А ещё… он ужас как не любил лейтенанта Юргенса.

Краузе сел в коляску мотоцикла и скомандовал рядом стоящему рядовому:

— Пятерых в Кукуевку! Остальные — на северную гряду. Кордон у Сухого Лога, оседлать старую лесовозную дорогу и большак.

— А болота, господин фельдфебель? — спросил рядовой.

— Пусть сидят в своём болоте хоть до зимы, — Краузе усмехнулся, впервые за это утро. — Кто хочет жить, тот ночью побежит по сухим дорогам. Там мы их и возьмём…