Немецкий голос в трубке уже не спрашивал, а требовал.

— Тише, — я прижал палец к губам, хотя Сидоров и так замер, вжав трубку в ухо. — Не отсоединяйся. Слушай.

Гена кивнул и посильнее сжал чёрную коробку полевого телефона. Немецкий аппарат образца 1933 года — если мне не изменяла память. Тяжеленный, литой из бакелита аппарат, который в народе прозвали «результатом союза инженера и садиста». Но сейчас он был для нас ценнее золота.

Сидоров чуть скривился, вслушиваясь в треск и быстро бормочущий немецкий голос.

— Ничего не понимаю…

— Давай сюда, — я протянул руку. — Быстрее!

Немцы на «том конце» нервничали. Повторяли: «Вебер, ответьте». Даже, кто-то рычал и ругался матом.

Я перевёл взгляд на ефрейтора Шрайбера. Тот трясся так, что дужка очков подрагивала на переносице, а кадык ходил вверх-вниз, будто он давился каждым вдохом. Рыжий связист рядом с ним и вовсе закрыл глаза, словно надеялся проснуться в казарме.

— Каждый час — это я уже понял, — я чуть сильнее вдавил ствол пистолета ему в лоб. — А допуск? Сколько у вас есть, пока центр не поднимет тревогу? Говори честно, или я тебя выпотрошу!

— Д-двадцать минут, — заикаясь, выдавил он. — По расписанию. Мы… мы должны были подключиться к линии у мельницы и проверить целостность. Если не звоним в течение двадцати минут после контрольного времени, узел объявляет тревогу.

— Сколько прошло с контрольного? — спросил я, не отводя взгляда от его бегающих глаз.

— Д-десять минут. Может, чуть больше. Г… г… господин…

— Молчи, — оборвал я.

Хм, ситуация была, прямо скажем, паршивая. Двадцать минут — это вообще ни о чём. Мы не успеем даже уйти на приличное расстояние, если сейчас же не сорвём их проверочный сигнал.

— Сидоров, — я опустил пистолет. — Мы же можем подать сигнал, что пост в норме? Ответить им?

Гена задумался на секунду и ответил:

— Если говорить на немецком, то да. Но они могут спросить пароль или позывной конкретного человека. Я не смогу… ну, ты и сам понимаешь.

— Я смогу, — кивнул на Шрайбера. — Он скажет, что говорить.

Я схватил немецкого ефрейтора за воротник и рывком поставил на ноги. Тот слабо пискнул.

— Слушай сюда, Шрайбер. Сейчас ты возьмёшь трубку и ответишь на их вызов. Скажешь, что всё в порядке. Связь шла с помехами, ты устранял обрыв на линии. Понял?

— Но… обер-лейтенант Фогель… — забормотал пленник. — Он же…

— Фогель мёртв, — отрезал я. — И Вебер тоже! И если ты хочешь дожить до утра, будешь делать то, что я скажу. Слово в слово. Иначе я перережу этот кабель, а тебя заставлю есть вот эту катушку. Выбирай.

Связист судорожно сглотнул и часто-часто закивал.

— Сидоров, дай ему трубку.

Гена протянул тяжёлую чёрную трубку. Шрайбер взял её, зажмурился, собираясь с духом, и поднёс к уху.

— Центральный? Здесь пост «Мельница»… — голос его срывался, но он старался говорить ровно. — Связь была с помехами. Обрыв кабеля. Всё в порядке. Пароль… «Баум».

— «Мельница»? — рявкнуло в трубке так, что даже я расслышал. — Пост ещё не развёрнут. Кто говорит?

Шрайбер побелел и стрельнул в меня глазами. И меня самого продрало холодом: об этом-то я и не подумал — линию только тянули, поста ещё не было. Ствол сам вдавился пленному в висок. Я не столько понял, сколько угадал вопрос и одними губами подсказал: имя, звание, «тянем линию».

— Ефрейтор Шрайбер, группа снабжения, — зачастил связист. — Мы у мельницы, тянем линию, докладываю по готовности участка. Обрыв устранён.

Пауза. Долгая, вязкая. В трубке сопели, будто там решали — поверить или слать проверку. У меня по спине катился пот, а палец сам собой лёг на спусковой крючок.

— Уточните обстановку! — наконец потребовал голос. — Почему так долго молчали? Где охрана?

— Скажи им, — выдохнул я Шрайберу, — что повозка застряла в грязи. Охрана ушла проверить следы у болота. Связь восстановлена только что.

Шрайбер послушно повторил мои слова, добавив от себя пару заикающихся оборотов насчёт сырости и проклятой русской грязи. Потом вдруг заговорил слишком быстро. Я не понимал половины, но понял главное: он добавляет отсебятину.

Ствол ткнулся ему под ухо.

Связист сбился, закашлялся и повторил уже короче — так, как я велел. Ствол в его виске придавал голосу нужную дрожь — усталую, злую. В трубке повисла пауза. Потом недовольный голос что-то буркнул и разорвал связь.

Шрайбер сунул трубку Сидорову так, будто она обожгла ему руки, и без сил осел прямо в грязь.

— Купились? — спросил Гена.

— Вроде да. Голос был злой, но удовлетворённый. Сказали, чтобы больше не спали.

Мы выиграли минут сорок. Может, час, если повезёт. И теперь это время надо было потратить максимально эффективно.

Я повернулся к своим. Зыков уже стащил трупы охранников в придорожные кусты, забрав у них оружие и подсумки. Архип стоял чуть поодаль, не спуская глаз с пленного из первого боя, того самого парнишки, который сидел у мотоцикла. Тот теперь лежал связанный, с кляпом во рту, и лишь отчаянно вращал глазами.

Но оставался ещё один человек. Местный возница. Старик, который вёл лошадь под уздцы, так и сидел на коленях, уткнувшись лицом в землю. Он не кричал, не пытался бежать. Он просто мелко молился, шепча что-то неразборчивое.

— Архип, — позвал я. — Подними его.

Старик поднялся. Одет он был в залатанный армяк, ноги обмотаны онучами.

— Как тебя зовут? — спросил я по-русски.

— Пилип… Пилип Степанович, — голос дрожал, срываясь на фальцет.

— Откуда тебя забрали, Пилип?

— Да из деревни… из Кукуевки. Вчера они пришли, немцы эти. Сказали, лошадь нужна, подвода… и куда тут денешься⁈ Сказали везти — повез. Я ж не по своей воле…

— Понимаю, — я кивнул. — Ты видел, что мы сделали с немцами?

Старик рухнул обратно на колени.

— Не убивайте, барин! Христом Богом прошу! Я ж никому не скажу! Ничего не видел, глухой я, слепой! Пустите домой, у меня корова…

Архип покосился на меня. Я видел, что старик не врёт. Он был до смерти перепуган. Но он видел наши лица. Знал, что мы взяли пленных. Знал про телефон. Если немцы его схватят и начнут допрашивать, а они начнут, уж поверьте, им только дай повод, он расскажет всё. Не со зла, не из предательства, а просто от животного ужаса.

— Сидоров, — тихо сказал я. — Поверни его лицом к телеге.

Гена непонимающе посмотрел на меня, но сделал. Я подошёл к Пилипу вплотную.

— Слушай меня внимательно, Пилип Степанович. Мы — партизаны. Красная Армия. Ты помогал врагу, пусть и под дулом автомата, но помогал. По законам военного времени тебя бы следовало расстрелять.

Старик что-то брякнул и начал заваливаться набок, но Архип придержал его за шиворот.

— Но, — продолжил я, — мы не стреляем своих. Я отпущу тебя. Телегу и лошадь забираем. Оружие немцев — тоже. А ты пойдёшь домой. И если я хоть от кого-то услышу, что ты проболтался немцам о том, сколько нас было, какое у нас оружие и куда мы пошли… — я вытащил из-за голенища трофейный кинжал и похлопал плоской стороной по его щеке. — Я приду за тобой сам. И тогда ни Бог, ни фюрер тебе не помогут. Понял?

— Понял, барин, понял! Глухой я, старый, ничего не видел! — закивал он с такой силой, что едва шею не свернул.

— Развяжи его и гони, — кивнул я Архипу.

Я знал, что это риск. Но одно дело убить немца с оружием. А совершенно другое убить своего старика, который просто держал лошадь и трясся от страха. Понимал, что это может стоить нам жизни, но глядя в глаза старика сделать всё равно не мог.

Старик, получив свободу, резво вскочил, сбросил онучи, которые размотались в грязи, и босиком, не оглядываясь, рванул в лес. Через минуту его шаги затихли в чаще.

— Надеешься на его слово? — хмуро спросил Зыков, подходя ко мне. — Уйдёт и сразу к немцу попадёт.

— Ничего, — я покачал головой. — Он до смерти напуган. Так напуган, что даже дышать будет через раз, чтобы нас не привлекать. А если и проболтается, то не сразу. Нам пары часов хватит.

Зыков только хмыкнул и отвернулся. А у меня под рёбрами засела нехорошая заноза: старик-то ведь и вправду видел всё. И если старшина прав, эту ошибку я себе ещё припомню.

Я посмотрел на телегу. Лошадь — тяжеловоз, утомлённая, но крепкая. На телеге лежали: катушка с кабелем, ящик с инструментами, бухта запасного провода, мешок с каким-то барахлом и немецкий полевой телефон. Плюс два новеньких пленника.

— Грузимся, — скомандовал я. — Зыков, зацепи катушку, кидай на подводу, нам нужна будет связь. Сидоров, проверь, нет ли на телеге ещё чего полезного.

Гена кивнул, забрался в телегу и через минуту ответил:

— Стас, — он поднял голову. — Тут изолента, клеммы, запасные трубки для аппарата. И… смотри!

Он показал кожаный футляр, открыл его и достал карту. Развернул её, и… заулыбался!

— Это схема линий! Тут всё! И узлы, и посты.

«Хм, значит, это схема комендатуры».

Я подошёл, взял карту. Нижний угол размок и слипся, часть надписей расплылась в бурые пятна, а те, что уцелели, были стянуты в немецкие сокращения — половину без Лёвы я разобрать не мог.

И всё же главное читалось. Тонкие линии паутиной расходились от дороги, указывая места постов, пунктов связи и, скорее всего, огневых точек. На полях — номера телефонов и позывные. Я нашёл нашу «дугу», прикинул, где топь, а где сушь, и уже видел, куда уводить группу: не по тропе, которую немцы прочешут первой, а глубже, в обход постов.

— Слепыми котятами больше не пойдём, — я свернул карту и сунул в планшет. — Архип, проверь пленных. Свяжи им ноги. Закиньте в телегу. Уходим к болоту. Только сперва завернём к мосту — надо утопить то, что осталось от машин, чтобы фрицам не досталось.

* * *

К мосту вышли уже в сумерках. Мельница щерилась провалившейся крышей, на настиле и в грязи под ним темнели тела — там, где мы их оставили. От сожжённого немецкого грузовика ещё тянуло гарью и палёным железом.

Задерживаться было нельзя ни минуты: открытое место, а центр наверняка уже гнал сюда проверку. Мы навалились — и то, что осталось от машин, обугленный остов да изрешеченный кузов, с треском и плеском ушло с моста в чёрную воду. Мотоцикл спихнули следом. Пусть немцы гадают, кто и как. Пусть считают тела и не досчитываются.

Где-то за лесом, на самом пределе слуха, кашлянул мотор. Или померещилось. Я мотнул тяжёлой от жара головой и махнул рукой:

— Уходим. Живо.

Телегу мы бросили, когда её колёса завязли в чёрной жиже по самые оси. Дальше — только пешком.

Мы быстро перегрузили трофеи в вещмешки. Пленным развязали ноги, связали их между собой, но оставили свободными руки, чтобы они тащили ящик с инструментами и бухту кабеля, которую мы тянули за собой. Шрайбер покорно переставлял ноги, как и второй связист, а вот тот, первый парнишка, с перевязанным плечом, то и дело спотыкался и хныкал. Архип подгонял его лёгкими тычками.

— Тихо, — я поднял руку.

Впереди, сквозь туман и заросли высохшей осоки, виднелся просвет. Гать. Деревянный настил, кое-как сколоченный из жердей, уходил в топь. А ещё, послышался какой-то вскрик… это мне очень не понравилось.

Кто там? Немцы? Или наши? Хотя наши — маловероятно, они должны были уйти на приличное расстояние…

— Зыков, — я указал на высокие кочки слева. — Ближний сектор. Архип — вон то сухое дерево, контролируешь подходы с фланга. Сидоров, останься с лошадью и пленными. Спрячь подводу, наблюдай за тропой.

— А ты? — спросил старшина.

— Пойду посмотрю, что там.

Я двинулся к гати, стараясь ступать по гнилым доскам как можно тише. Сапоги чавкали в грязи. Через сотню метров я заметил Петьку. Он сидел на корточках у куста ивы. Увидев меня, Петька вздрогнул и вскинул оружие. Ствол заходил в его трясущихся руках, чёрная дырка дула смотрела мне в живот, а палец уже лёг на спусковой крючок.

— Свои, — тихо и раздельно сказал я, замерев на месте. — Петь. Это я.

Он моргнул, узнал — и ствол пошёл вниз. Мальчишка выдохнул так, будто вынырнул из-под воды, и едва не расплакался.

— Товарищ командир! Вы вернулись! Тётя Даша сказала стрелять, если кто чужой…

За пазухой его куртки завозился и недовольно мявкнул рыжий комок. Мурзик.

Почему они здесь? Неужели Вера родила и группа реально разбрелась кто-куда⁈ Но я не стал задавать эти вопросы. Так сказать, всё сам понял.

— Петь, по сторонам хреново смотришь, ты должен был меня заметить раньше, но да ладно… где Даша?

— Там, — он махнул рукой вглубь островка. — Вера рожает

Стало понятно, теперь, что это был за крик.

Я похлопал пацана по плечу и шагнул дальше. Островок представлял собой кусок относительно сухой земли, поросший старыми берёзами и густым ольшаником.

Даша сидела на корточках перед импровизированным навесом из плащ-палатки. Её рукава были измазаны кровью, лицо бледное, чёлка прилипла ко лбу. Рядом суетился Янка, подавая девушке лоскуты ткани. Чук, стоял на коленях у входа в «шалаш», удерживая руку… видимо, Веры.

Рядом, закутанная в обрывки шали, сидела старуха, которая качалась из стороны в сторону, беззубо шамкая молитвы.

— Даша, — я подошёл, стараясь не спугнуть их. — Докладывай.

Она обернулась и заулыбалась, но тут же спрятала улыбку. Повернулась к Вере и просипела:

— Вера рожает… давно уже! Шейка открылась, но ребёнок идёт неправильно. Я пытаюсь развернуть, но без нормального света и инструментов… — она устало провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив кровавый след. — Ганна ушла… группа разделилась… тут вообще, такое было, Стас!

— Ладно, — сказал я, опускаясь на колени рядом с ней. — Хвост мы убрали, двоих потеряли, но в ближайшее время погони не будет.

— Кого? — спросила Даша, не поворачиваясь. — Кого потеряли?

— Студента и лысого. И, к слову, мы наследили, плюс тянем за собой линию связи. Так что… нам надо уходить!

Даша посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто я просил её саму родить, прямо сейчас.

— Стас, — прохрипела девушка. — Ты как себе это представляешь, а⁈ Ты понимаешь, что если мы выдвинемся прямо сейчас, Вера — умрёт! И ребёнок, возможно, тоже. У неё роды идут почти сутки! Она истекает кровью!

Я смотрел на корчащуюся в муках женщину. Потом перевёл взгляд на старуху. На притихших Петьку, Чука и Янку, и затем обратно на Дашу. Задумался, но… решения не было.

— Даша, — спокойно начал я. — Если мы останемся здесь, все погибнем! Немцы придут на… мельницу, — она вопросительно уставилась на меня, но я решил не пояснять, какие приключения мы пережили. — В общем, найдут тела своих, транспорт, пойдут по следу. Наткнутся на кабель, который мы тянем. Короче, нужно сваливать, прямо сейчас!

— Ты не понимаешь! — вспылила она, но тут же осеклась, стиснув зубы. — Я не могу заставить её родить по команде!

— Не можешь, — согласился я. — Поэтому, как только родится ребёнок и ты скажешь, что её можно нести, мы уходим дальше, глубже в лес! Понятно? Времени у нас почти что нет!

Даша закрыла глаза. Задумалась…

— Думаю, через час, — наконец выдохнула она. — Она уже вот-вот…

— Надеюсь, что не дольше, — ответил я.

Я поднялся и отошёл от шалаша. Подозвал Зыкова, который уже занял позицию у края островка.

— Старшина, — я подал ему бинокль. — Просматривай… ой, короче, твой сектор, это гать и тропа, откуда мы пришли. Если кто появится… стрелять на поражение. Без предупреждений.

— Ясно, — кивнул Зыков. — А ты чего?

— Я пойду к Сидорову. Нужно организовать связь. Если немцы сунутся, мы должны знать заранее.

* * *

Прошло тридцать минут с момента, когда я всё «сообщил» Даше. Я и Гена сидели в ста метрах от лагеря, на сухом участке. Меня мутило от жара, мысли ворочались тяжело, как в вате, — толку от меня сейчас было немного. А вот Сидоров монтировал трофейный телефон. Он аккуратно зачищал концы кабеля ножом. Вскоре, подключил их к клеммам аппарата.

Наконец, все подготовки завершились.

— Готово, — шепнул он. — Попробую позвонить на их узел.

— Не вздумай, — я схватил его за руку. — Они засекут щелчок на линии. Я буду слушать… Если линия «вздохнёт» или пойдут вызовы, сразу отдавай мне.

Сидоров кивнул и приложил трубку к уху. Через пять минут он прошептал и протянул трубку:

— Стас…

Я взял трубку и начал слушать. В общем, дело было — дрянь. Немцы были в панике. Пост у мельницы не отвечал на повторные запросы. Комендатура вызывала резерв. И это было херово.

— Так, ты, член бычий, с головою птичьей, — обратился к Шрайберу, который сидел под деревом, связанный. — Где ближайший резерв? Кто там?

Шрайбер не сразу понял, что я сказал. Маты на немецком звучали для него… то ли непривычно, то ли… дело было именно в словосочетании.

И всё же, после повторного вопроса, но без ругательств, он ответил:

— Б… б… ближайший опорный пункт — в деревне Красное. Там около взвода. И у них есть мотоциклетный разъезд.

— Ладно, — я передал трубку Гене. — Слушай, если что, зови. Пойду посмотрю, как там наши.

Когда я вернулся к пятачку, где были мои люди, из шалаша раздались глухие стоны Веры, прерываемые голосом Даши:

— Тужься, миленькая, тужься! Ради него тужься!

А потом раздался плач младенца. Я вздрогнул, подошёл ближе, и увидел Дашу. Она шла, пошатываясь, держа в руках свёрток. Младенец слабо шевелился, кривя личико.

— Девочка? — спросил я.

— Мальчик, — Даша опустилась на колени прямо в грязь. — Слабенький, но дышит.

— Как Вера?

— Пока без сознания. Кровотечение я остановила, но ей нужен покой…

— Покой будет в могиле, — жёстко ответил я, но тут же смягчился. — Дашенька, ты молодец! Но мы не можем оставаться. Собери всё. Заверни ребёнка потеплее. Веру уложим на носилки и уходим!

— Стас, она не выдержит пути!

— Выдержит, — я встал, преодолевая головокружение. — Чук! — крикнул я. — Неси носилки. Зыков, отбой! Снимаемся!

* * *

Временная комендатура и резервный пункт связи располагались в деревне Красное. В восьми километров от точки «Мельница». И сейчас там кипела работа…

В комнате, забитой штабными ящиками и катушками кабеля, за дубовым столом сидел фельдфебель Людвиг Краузе. Сидел и думал, что с этим днём не так⁈

Дежурный связист, ефрейтор Шольц, нервно поправил наушники и обратился к фельдфебелю:

— Господин фельдфебель, — Шольц повернулся к Краузе. — Пост «Мельница» снова не отвечает. За последние пятнадцать минут, я трижды вызывал их!

Краузе нахмурился, отложив карандаш.

— Целостность проверил?

— Да, но перед этим… — Шольц замялся.

— Что «перед этим»?

— Перед этим ефрейтор Шрайбер ответил на вызов! Сказал, что был обрыв кабеля и что они его устранили!

— Это точно был он⁈

— Да! Он назвал пароль, всё было… нормально.

Краузе медленно поднялся из-за стола.

— Так, подожди, кто такой Шрайбер?

— Связист из группы снабжения. Они тянули новую линию к мельнице. С ним была охрана, два человека, и местный возница.

— А группа Фогеля? — Краузе подошёл к карте на стене. — Фогель должен был выдвинуться на мельницу ещё два часа назад.

— Группа Фогеля на связь не выходила, господин фельдфебель.

Краузе потёр переносицу, закрыл глаза и задумался… а что, собственно говоря, могло произойти? Весь квадрат под их контролем. Беженцев из Красной армии они перебили, посты стоят, патрули — тоже. В чём же причина обрыва и пропажи группы, если это не враги?

— Итак, — он говорил медленно, растягивая слова. — Фогель пропал. Его группа не вышла на связь. Группа связистов, которая тянула линию, сначала ответила, что всё в порядке, а потом линия внезапно замолчала навсегда.

— Может, солдаты советской армии? — осторожно спросил ефрейтор.

— Вероятнее всего, просочившиеся русские солдаты. Или… — он запнулся, — разведгруппа, что ещё хуже.

После этих слов, Краузе встал из-за стола и подошёл к телефону прямого сообщения. Взял трубку и заявил:

— Соедините меня с обер-фельдфебелем Вебером…

Но связи не было. Никто, так сказать, не ответил. И это пришлось Краузе не по душе. Он положил трубку, посмотрел на Шольца и, через пару секунд, дал приказ:

— Поднимайте взвод и мотоциклетный разъезд. Немедленно! И передайте в штаб: в квадрате возможна вооружённая группа, прошу выделить резерв — роту, не меньше. Одним взводом мы тут дыры не заткнём.

Шольц козырнул и метнулся к аппарату.

Через пять минут всё было готово. Краузе стоял во дворе, смотрел на взвод и нервно курил. Почему нервно? Да потому, что он не знал, что ждёт его на мельнице. Его инстинкт, отточенный годами, кричал ему: здесь что-то нечисто.

— Выдвигаемся, — скомандовал он. — Задача: проверить линию, восстановить связь с постом. Если обнаружите противника — блокировать и ждать подкрепления.

Мотоциклы с колясками вылетели за околицу. За ними, грузно оседая в колеях, двинулся крытый брезентом грузовик с солдатами.