Руки всё ещё были в чужой крови, а в ушах стоял тонкий звон, какой всегда остаётся после боя. Я стоял у «Опеля», опираясь на капот, и сдерживал позывы. Мозгом я уже свыкся с мыслью убивать фрицев — опыт, как-никак. А вот тело подводило.

Воняло порохом, собственным потом и кровью. Можно, конечно, рассказать и про другие запахи, какие бывают, когда человек умирает, но это будет лишним.

Мелькнула и тут же погасла дурацкая мысль: а что стало с настоящим Стасом, когда я попал сюда? Гадать было некогда. Я сглотнул вязкую слюну, с трудом подавляя кашель.

— Зыков, — прохрипел я, не отрывая взгляда от моста. — Что там?

Старшина не ответил. Он стоял над телом Митяя. Тот лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в грязь. Я помнил, как он попытался ползти, сугубо машинально… ещё до момента, когда мозг понял, что тело — всё, умирает.

Сидоров уже возился у второго грузовика. Он работал быстро, за что я его очень ценил. И если в первые дни знакомства, мнение о нём было не самым лучшим, то сейчас, я видел отличного бойца, который слушает мои приказы и выполняет всё чётко. Ефрейтор вынимал из рук мёртвых немцев винтовки, проверял затворы, снимал подсумки, складывал оружие и боеприпас в кучу у дороги. Трофеи — это наше всё. Без оружия мы не бойцы, а просто беглецы с огромной мишенью на спине.

— Архип, — позвал я. — Проверь, что там у офицера.

Старик кивнул и быстро обыскал убитого обер-лейтенанта. Стянул с него плащ, расстегнул ремень с кобурой. Второй «Парабеллум» — свой, ещё Вебера, — уже оттягивал мне карман, так что этот пошёл в общий котёл, про запас. Вытащил из его планшета карты, документы, блокнот в кожаной обложке. Потом подошёл к нам, сунул всё это в мой вещмешок, свёрнутый плащ положил рядом.

— Там ещё сигарет две пачки и зажигалка. Но у нас, вроде, курящих нет…

— Захвати, найдём применение, — попросил я, зажигалка хороша и сама по себе, а табак против пущенных по следу собак — лучшее из доступных средств.

— Патроны, — громко сказал Сидоров, вытаскивая из грузовика коробку с лентами для MG. — Целая, не задело. И тут гранаты. Две «колотушки» и одна… я не знаю, что это.

— Немцы называют её «яйцом», — я посмотрел на гранату и тут же прикусил язык.

Понимал, мол, откуда я вообще мог знать о ней в этом времени? Советская армия познакомилась с ней только во время войны. Для нас, в первые месяцы, это было «нонсенсом».

— А ты откуда знаешь? — Зыков поднял на меня глаза, и доброго в них не было ничего. — Немецкую гранату — по прозвищу.

— Видел где-то, — бросил я, не глядя на него. — Не помню где. Грузим, не тяни.

Зыков хмыкнул, но отвернулся. Ещё один вопрос, на который у меня не было честного ответа. А он, я уже понял, таких моментов не забывал. Как бы не подумал, что я шпион…

— Грузим, — тут же заявил я. — Всё в первый грузовик. Всё оружие, трофеи, вещмешки. Потом их разберём, когда свалим отсюда.

— Тут вот ещё что, командир, — смущённо сказал Гена. — Я в горячке боя думал, что просто патроны в пулемёте закончились, тогда за автомат и схватился. А сейчас глянул — тому, что я с коляски снимал, ствольную коробку разворотило. И второй такой же, с мотоцикла, — приклад в щепки. Оба только на запчасти. Но патроны из коляски я забрал.

— Зыковский MG рабочий, это главное, — сказал я. — А с этих двух сними стволы. Который поменьше затёрт и без раковин — оставим про запас. Остальное железо бросим.

А вот затем я вернулся всем вниманием к выжившему. Тот сидел у колеса мотоцикла, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и дрожал. Глаза у него были стеклянные, он смотрел сквозь нас, не моргая.

Парнишка в шоке. Сейчас, ему точно плевать на войну, на Рейх и на фюрера. Он просто хотел жить, и на этом нужно было «играть».

— Сидоров, — обратился к возвратившемуся от пулемётов Гене и кивнул я на немца. — Свяжи ему руки и запихни в кузов. И если, вдруг, начнёт рыпаться или орать, прям по затылку бей, но не убивай, договорились?

— Сделаем, командир, — отозвался Сидоров.

Он снял с пояса немца ремень, им же скрутил тому руки, затем, рывком поставил парнишку на ноги и подтолкнул к борту. Пленный заскулил, но не смел сопротивляться.

Я подошёл к телу Лёвы, посмотрел на «останки» и отвернулся.

Твою же мать… потерял двоих. Лёва погиб по-дурацки, из-за заминки, из-за того, что руки не слушались. Митяй — из-за своей дури. Но они были моими бойцами. Моей ответственностью. И их некомпетентность, тоже моя вина, потому что я не научил их ждать.

Да и мог ли научить? Нет, не мог. Тогда, зачем винить себя? Это война, и увы, такое случается.

— Грузимся, — скомандовал я, когда тела Митяя и Лёвы были заботливо уложены в кузов нашего «Опеля», рядом с трофейным оружием и снаряжением.

Всё мы забрать физически не могли, но и оставлять врагу не хотелось. То оружие, что было никак не унести, свалили в кузов второго, немецкого грузовика — того, что изрешетило в бою. Сидоров слил бензин из его бака в канистры, а остатки Зыков вылил обратно, щедро окатив кузов поверх стреляных ящиков из-под мин. Тел там не было — только железо, которое я не хотел дарить фрицам.

— Дым за версту видать, командир, — Зыков кивнул на облитый бензином кузов. — Сами себя и подсветим.

— Пусть видят, — ответил я. — Тел нет, машина сгорела — решат, что бой был тут, у мельницы. А мы к тому времени уже в другой стороне. Дым уведёт их от нас.

Зыков хмыкнул, но спорить не стал. Мы отошли подальше, закинули самодельный факел в кузов и рванули к своему автомобилю.

Сидоров сел за руль грузовика. Он молча выжал сцепление, и двигатель натужно взревел, выплёвывая из выхлопной трубы сизый дым. Я забрался на сиденье пассажира. Зыков с Архипом и пленным давно уже устроились сзади, в кузове.

— Поехали, — сказал я. — Только не по большаку. Сворачивай на лесную.

Гена крутнул руль. Машина, тяжело осев на рессорах, съехала с дороги на разбитую лесную колею. Колёса буксовали в глине, но тянули. Я оглянулся назад. Мельница с провалившейся крышей скрывалась в тумане, и мост, и тела немцев на дороге, и загорающийся грузовик. Всё это оставалось позади. Вскоре в том направлении пару раз громыхнуло, скорее всего полыхнул и передний грузовик.

Мы отъехали километра на три, когда я приказал остановиться. Дальше ехать на машине было нельзя — колея кончалась, переходя в узкую тропу, забитую корнями деревьев. Здесь грузовик застрял бы намертво.

— Выгружаемся, — скомандовал я, вылезая из кабины.

Ноги подкосились, я едва не упал, успев ухватиться за зеркало. Голова закружилась, пот залил глаза. Лихорадка пекла нещадно.

— Митяй, разгружай… — начал я и осекся. Митяй лежал в кузове. Мёртвый. Жар путал мысли, подсовывал живых вместо мёртвых.

И тут же, поверх мёртвого лица Митяя, качнулась перед глазами гать: Дашины руки в крови, роженица, Петя с котелком и рыжий комок за пазухой. Они ждали меня. А я торчал тут, за версты, и сжигал драгоценное время.

Зыков вскинул на меня глаза, но смолчал. Я мотнул головой, сбрасывая муть, и договорил уже чётко: — Сидоров, разгружай. Пулемёт и ленты — отдельно, их берём.

Зыков тут же подошёл ко мне и молча протянул флягу.

— Пей. Только на донышке, больше нет.

Я сделал глоток тёплой жижи, отдающей металлом. Проглотил, хоть и хотелось выплюнуть, — воды не осталось ни у кого, и это тоже надо было решать. Но кашель на секунду отпустил, и горлу стало полегче.

— Надо уходить в лес, — сказал я, отдавая флягу. — Немцы найдут машины, пойдут по следам. Вряд ли сгоревший мост или остовы грузовиков задержат их надолго. Нам нужна дистанция.

— Куда? — хрипло спросил Зыков. — Да и с чего ты взял…

— С того, — перебил старшину. — Мы знатно пошумели. Плюс ко всему, убитая группа должна была объединиться с Вебером. А дальше — идти на какую-то акцию. Поэтому, пока что, мы пойдём туда, — я махнул рукой в сторону густого ельника. — Подальше от болота. Найдём сухое место, схоронимся, дождёмся темноты. А там решим, что делать с языком.

Зыков понимал: если мы задержимся здесь, нас накроют. И поэтому не стал спорить, только молча кивнул.

Мы собрали самое необходимое: оружие, патроны, документы, немного еды из немецких сухпайков. Из тяжёлого взяли только пулемёт, не на себе же весь этот вес тащить. Но ленты для пулемёта забрали все.

Всё остальное оружие уволокли подальше в лес, завернули в трофейный офицерский плащ и спрятали в яме, закрыв всё ветками и листьями. Не факт, что мы сюда вернёмся, но не оставлять же врагу оружие? Используя лопату из комплекта «Опеля», под приметным деревом похоронили Митяя и Лёву. Копали поочерёдно, пытаясь управиться побыстрее. Прощальным салютом послужил взрыв немецкого грузовика.

Пленного в походную колонну поставили между Архипом и Сидоровым. Немец еле переставлял ноги, спотыкался о корни, но шёл, подгоняемый тычками в спину.

Через час хода, когда мы углубились в лес на пару километров, меня окликнул Сидоров.

— Товарищ командир. Стой.

Я обернулся. Сидоров стоял у толстой сосны, нагнувшись к её корням.

— Иди сюда! Смотри!

Я подошёл, морщась от боли в ногах. Сидоров показал на провод, который змеился у подножия дерева, уходя в кусты. Провод был тонкий, в вощёной тканевой изоляции зелёного цвета. Он тянулся вдоль лесной тропы, исчезая в тумане.

— Что это? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Полевой кабель, — ответил Сидоров, и в его голосе появилось что-то вроде профессионального интереса, или же, что-то заумное. — Но это не наш, не советский! Изоляция другая, — пробормотал Гена. — Короче, Стас, это телефонная линия!

Я присел на корточки, и начал разглядывать провод. Он был местами потёртый, изоляция кое-где выцвела, но сам кабель цел.

— Откуда тянется, не скажу, — Сидоров провёл рукой по кабелю, который шёл по земле, и поднимался к ветке дерева. — Его могут зигзагами прокладывать.

— Не будут, смысл? Это будет тратой ресурса. Скорее всего он напрямую идёт, — я начал прикидывать, вспоминая карту, что по этой «дуге». — А куда тянется?

— Я эту местность не знаю, так что не скажу, — ответил Гена. — Но знаешь, что? Если они связь по деревьям пустили, значит, у них тут не просто патрули!

— Стационарные точки, — я и сам догадался. — Интересненько…

Видимо, немцы держали этот район под контролем, раз раскидали тут провода.

— Получается, Вебер не вышел на связь, — сказал я, больше для себя, чем для Сидорова. — Фогеля мы тоже убили. Они собирались на какую-то акцию, и, если не выйдут на связь, немцы заметят пропажу и начнут их искать… эта вот, связь, — я снова глянул на провод. — Сильно портит нам всю малину.

— Вот именно, — Сидоров кивнул.

— Уходим с тропы.

Мы свернули в подлесок, пробираясь сквозь заросли ольхи и ивняка. Где-то далеко за спиной приглушённо взвыл мотор — раз, другой — и стих. Может, померещилось. А может, наш дым уже привёл кого-то к мельнице — раньше, чем я рассчитывал. Зыков, шедший впереди, коротко оглянулся: он тоже слышал и тоже помнил про свой вопрос насчёт дыма. Я не стал ничего говорить, только прибавил шагу. Через несколько сотен метров лес начал редеть. Мы вышли на небольшую поляну, заросшую высокой травой. Впереди, сквозь деревья, виднелось что-то тёмное, массивное строение. Остов сгоревшего дома.

— Привал, — скомандовал я. — Прямо здесь.

Зыков и Архип быстро организовали наблюдение: нашли тропу, доложили и разошлись по секторам, держа подходы к поляне. Пленного Сидоров усадил у дерева, перевязав ему руки за спиной. Гена молча протянул мне кусок сухаря и банку немецких консервов — Fleischkonserve. С каким-то мясом.

Fleischkonserve — часть железной порции, неприкосновенный запас солдата. Питательная штука…

Вот только я смотрел на еду и понимал, что не могу есть. Желудок сжимался в спазме. Но надо было.

— Сидоров, — позвал я, откладывая еду. — Ты же связист, верно? — ответом был кивок. — Расскажи мне про эту линию. Как она работает?

Сидоров подсел ко мне, поднял с земли конец найденного кабеля, повертел в пальцах.

— Мы такое разбирали, в своё время. Немецкая система мало чем отличается от нашей, — он ткнул палочкой в землю, прочертил точку. — Вот центральный узел, скорее всего, на большаке или в деревне. — От точки он повёл несколько лучей. — От него линии к постам. Каждая — два провода, иногда один, если землю пускают обратным проводником.

Я провёл пальцем по кабелю, уходящему в траву, и закашлялся в кулак. Сидоров подождал, пока я отдышусь, и добавил тише:

— На посту полевой телефон. Раз в час, в два пост звонит на центр: мол, всё нормально, мы на месте. Не позвонил — центр поднимает тревогу.

— И что произойдёт, если пост не позвонит?

— Пошлют проверку. Сначала позвонят сами. Если не ответят — пришлют патруль. А если и патруль не вернётся… — Сидоров не договорил, но я понял.

— Значит, у нас мало времени.

— Часа два-три, не больше, — подтвердил Сидоров. — Вебер должен был уже звонить. Раз он не звонит, значит, его телефон остался у мельницы. Или сгорел, или мы его… — он посмотрел на меня. — Нет, телефона не было, ни у Вебера, ни у Фогеля.

— Значит, — продолжил я его мысль. — Они должны были связаться с центром через другую точку. Какую? А вот это хрен его знает.

— Жаль, что телефона не нашлось… Кстати, мы можем им попортить связь, — он улыбнулся. — перережем, да и все дела.

— А ещё, — начал додумывать за него. — Мы можем подключиться к линии, если раздобудем телефон. Мы сможем слушать их переговоры, и даже отвечать.

Сама идея «прослушки» очень мне понравилась. Если мы сможем слушать врага, мы будем знать его намерения! Это было нечто большее, чем просто трофейное оружие. Это было преимущество.

— Был бы телефон, — пробормотал Гена. — Немецкий, чтобы не возиться и переделывать вход нашего…

— Найдём, — сказал я. — И кабель тоже перережем, но позже! Сначала надо понять, где они находятся.

Сидоров кивнул и замолчал, прислушиваясь к чему-то. И тут пришёл Зыков.

— У нас гости…

Мы вскочили, взяли пленного, и быстрым шагом направились за старшиной. Через пятьдесят метров попадали в траву у тропы рядом с Архипом.

— Пленный, — шепнул Зыков. — Если он закричит…

— Я его сам задушу, — так же шёпотом ответил Архип, ложась рядом с немцем и кладя руку ему на горло. Пленный замер, побелев от ужаса.

Я вытащил нож. Не пистолет — выстрел сейчас разнёсся бы по всему лесу и выдал нас похуже любого крика. Если пленный дёрнется, гасить его придётся тихо.

И тут я услышал звук впереди. Точнее, голоса, а если ещё точнее: немецкую речь. Не крики или ругань, а обычный, ленивый разговор. Затем послышался скрип тележного колеса и ещё один звук — цоканье копыт. Лошадь. Где-то впереди, по дороге, ехали немцы, и судя по всем «составляющим», на телеге, запряжённой лошадью.

— Частично вижу врага, — прошептал Зыков, держа в руках бинокль. — Четыре немца на тропе. Два, по виду, охрана, два… не пойму. А ещё телега, на ней катушка. И возница. Местный. Да, точно четыре. Идут зигзагами… сюда, по тропе. На нас выйдут!

— Связисты и охрана, — определил по снаряжению Сидоров. — Тянут линию, если есть катушка. И ещё, у них явно есть телефон!

— Что будем делать? — Зыков, передал мне бинокль. — Бьём?

Вариантов было немного.

— Нужно снять их быстро, — сказал я, глядя в глаза Зыкову. — Плюс ко всему, нам нужны живые. То есть, одного-двух не убивать.

— С охраной-то как? — спросил Архип.

Я не успел ответить, потому что телегу и сопровождение стало видно без бинокля.

В тридцати метрах от нас «вынырнули» враги. На телеге сидели двое немцев. Двое связистов в серых мундирах, с эмблемой-молнией связистов на рукавах. Один из них крутил на катушке чёрный провод, который тянулся позади телеги. Второй сидел на ящике, держа в руках чёрную коробку полевого телефона. Между связистами стоял небольшой, но увесистый баул, в котором, видимо, лежали инструменты и запасной кабель.

Возницей был старик, который вёл лошадь за уздцы.

Охрана шла по бокам. Два солдата с маузерами за спинами. Они не смотрели по сторонам. Слишком уж были расслаблены, что подтверждало мою теорию о том, что район под их контролем.

Они прошли мимо меня в десяти метрах — и в этот момент меня скрутил кашель. Я зажал рот ладонью, стиснул зубы, но в груди всё равно булькнуло, глухо, коротко.

Ближний охранник остановился. Повёл головой, вслушиваясь. Рядом Архип сильнее вдавил ладонь в горло пленного, и тот обмер. У меня потемнело в глазах от задавленного кашля, но я не шевелился. Немец сделал полшага в нашу сторону, вглядываясь в кусты…

— Давай, — выдохнул я, не дожидаясь, пока он поймёт.

Сидоров и Зыков рванули с места одновременно с выстрелом Архипа.

Дальний охранник дёрнулся, как будто споткнулся, и упал лицом вперёд, прямо в колею.

Второй, ближайший к нам охранник обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже был рядом. Он не стал стрелять. Он просто обхватил немца за горло рукой, а другой рукой ударил ножом под лопатку. Раз, другой.

Связисты замерли. Один, рыжий, бросил катушку, второй, с телефоном, вскочил, выронив аппарат. Лошадь заржала, шарахнулась в сторону и чуть не опрокинула телегу. Старик-возница упал на колени, закрывая голову руками.

И в этот момент наш пленный, тот, что лежал рядом со мной, почувствовал, что вот он, момент, когда можно спастись. Он дёрнулся, открыл рот, но не успел. Я ударил его рукоятью ножа по виску и вскочил, достав пистолет и почти бегом направляясь к тропе.

— Руки вверх! — рявкнул Сидоров в тот момент, когда я вышел из кустов. Гена вскинул МР-40 к плечу и направил её на ближайшего немца. — Руки вверх!

Рыжий связист поднял руки так быстро, словно его подбросило пружиной. Его лицо стало белым, как мел. Второй, с очками, попятился, но споткнулся о борт телеги и сел обратно на ящик.

— Не двигаться! — крикнул я на немецком, и направил «Парабеллум» на связиста с очками. — Сидоров, бери аппаратуру. Зыков, свяжи их.

Сидоров действовал быстро. Он подошёл к телеге, схватил чёрную коробку телефона, осмотрел её. Потом схватил сумку, которая висела на плече у рыжего связиста.

— Стас, — сказал Сидоров. — Тут кусачки, смотка и какие-то бумаги.

— Кабеля сколько?

— На катушке метров сто, не меньше. И на телеге ещё бухта.

«Хм, и куда они это всё тянули…»

Я подошёл к связисту в очках.

— Как тебя зовут? — спросил я на немецком.

— Шрайбер, — ответил тот, заикаясь. — Ефрейтор Шрайбер!

— Шрайбер, — повторил я. — Ты связист?

— Да, — он аж вскрикнул. — Господин…

— Молчи, — оборвал его я. — Отвечай только когда спрашиваю.

Короткие рубленые фразы — вот и весь мой немецкий. «Стой», «руки», «имя», «как часто». На команду и простой вопрос меня хватало. А вот затарахти Шрайбер сейчас в ответ длинно и гладко — и я поплыл бы, выхватывая по слову из трёх. Но пугать стволом можно и без словарного запаса.

— Как часто вы докладываете на центральный узел?

Шрайбер замялся, и я приставил ствол «Парабеллума» к его лбу.

— Каждый час, — быстро сказал он.

— Какой пароль на сегодня?

— «Баум».

— Какой позывной вашего узла?

— «Адлер».

— Чей кабель вы тянули?

— Это линия к планируемому посту у мельницы!

«А хватило бы? — задумался, прикидывая, сколько мы прошли. — Блин, мы километра два хреначили по лесу. Напрямую, возможно, они бы дотянули, но вот так, по тропе… хрен его знает. Ладно, разберёмся.»

— Так, ладно, — сказал я. — Зыков, убери катушку с дороги и оттащи трупы в кусты. Старика подними.

Зыков не тронулся с места. Кивнул на связистов, потом в сторону кустов, где лежал наш первый пленный с рассечённым виском.

— Троих теперь потащим? — сказал он тихо. — Больного тебя, старика да эту ораву? Командир, мы не конвойный полк. Одного за язык — понимаю. Остальные — гиря на ногах.

Он был прав. Каждый лишний пленный — это чужие руки, занятые не боем, а караулом. Но пустить в расход связиста в очках, я сейчас не мог. Слишком дорог он мне вдруг стал.

— Очкарика вяжем крепко, глаз с него не спускаем, — сказал я. — За него отвечаешь головой. С остальными решим позже.

Зыков зыркнул на меня исподлобья, сплюнул и пошёл к трупам. Спорить не стал — сделал, потому что я так велел. Вот только зарубок этих на нашем с ним счёте набиралось уже слишком много, чтобы я и дальше делал вид, будто их не считаю.

Старик-возница всё это время стоял на коленях в грязи и мелко крестился, глотая слова. Когда Зыков вздёрнул его за шиворот, старик вцепился в мой рукав.

— Паночку… я ж ничога не бачыў, — зашептал он. — Ничога. Отпусти, Христом-богом…

Вот только видел он всё. Отпустишь — расскажет первому патрулю. А не расскажет сам, так немцы вытрясут: за пропавший обоз с местных спросят первыми. Убить старика я не мог — рука не поднималась на своего, безоружного. И отпустить не мог тоже.

— Пойдёшь с нами, дед, — сказал я. — Живой. Дальше поглядим.

— Сидоров, — позвал я. — Проверь линию. Работает ли или нет.

Сидоров уже возился с телефоном. Он покрутил рукоятку, прислушался.

— Слышу, — сказал он. — Линия живая! Только это… я ни черта не понимаю на немецком… какой-то шнель… или шнеля… — Гена вдруг застыл, вслушиваясь. — О, Вебер… они сказали, Вебер!

И меня прошибло холодом но не от лихорадки. Линия у нас была. А толку? Свободно, как немец, говорил только Лёва. Вот только он остался лежать под приметным деревом.

Мой ломаный немецкий тянул на «стой», «руки», «имя» — короткие команды да простые вопросы. Но беглую речь в трубке, глухую, в помехах, я не тянул: выхватывал отдельные слова и не мог полноценно вести беседу.

А там, на том конце, уже спрашивали про Вебера. С той самой тревожной ноткой в голосе, которую даже я, без языка, ни с чем бы не спутал: связной не вышел на связь, обер-фельдфебель молчит, и центр уже почуял неладное.

Значит, времени у нас было не два-три часа. Меньше. Линия из козыря на глазах превращалась в петлю.

Я перевёл взгляд на пленного связиста в очках.

Заговорить за меня в эфире теперь мог один Шрайбер. Единственный, кому это по зубам, — и единственный, кто одним лишним словом с наслаждением утопит нас всех.

Он поймал мой взгляд и всё понял. Его очки съехали на кончик носа, но он не стал их поправлять. Просто смотрел на меня и ждал, и не разобрать было, чего в этом взгляде больше — животного страха или холодного расчёта…