Мотор «Опель Блиц» натужно выл из-за езды по грязи, которой было здесь просто уйма! К тому же, кабина грузовика тряслась так, что лязгали зубы, а спина… Фогелю казалось, что его спина — один сплошной синяк. Уж больно сильно она ныла. Сжимая дверную ручку правой рукой, он шипел на каждой кочке. А ещё, он устал. Устал от войны.

Он страшно хотел домой, ведь там, в Берлине, осталась другая жизнь. Тихая, размеренная… Фогель был ассистентом в архитектурном бюро. У него было хорошее будущее, но тут… всё изменилось.

Ещё у него было двое детей. Младший, Карл, только пошёл в школу; старшая, Хельга, всюду таскала потрёпанного плюшевого медведя с оторванным ухом. Фогель потрогал карман формы, где лежало письмо. Разворачивать и читать целиком он себе сейчас не позволил — только зацепил памятью одну строчку, которую знал наизусть: «Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Фогель тяжело вздохнул и закрыл глаза. Он мечтал вернуться домой.

Но война не отпускала.

Появились вот такие задания: выезды в глухие леса, зачистки деревень, акции возмездия. Фогель не любил эти вылазки — после них плохо спалось. Но не любить и делать вещи разные. Он давно приучил себя не думать о тех, кто окажется на том конце дороги. Не люди, а пункт в приказе, строчка в вечернем донесении: обработано, потерь нет. Так было проще. А приказы, как говорилось, не обсуждаются.

Он бросил взгляд на водителя. Обер-ефрейтор Мюллер. Молодой парень, двадцати лет. Пшеничные волосы, которые выбивались из-под фуражки, румяные щёки и взгляд, как у щенка! Фогель жалел этого парнишку, понимая, что он ещё не успел пропитаться этой войной. Он всё ещё считал её приключением. Крутил баранку, насвистывая что-то под нос, и периодически бросал взгляд в зеркало заднего вида, проверяя вторую машину в колонне.

— Господин обер-лейтенант, — вдруг подал голос Мюллер, — а мы скоро будем на месте? Слышал, там баня есть в деревне. Может, затопим?

Фогель слабо улыбнулся:

— Баня, Мюллер? Мы здесь по заданию, а не для того, чтобы мыться.

— Простите… — замялся юноша, а затем поправил самого себя. — Ой, так точно, господин обер-лейтенант! — отозвался водитель. — Но, если честно, я бы помылся… Вши заедают.

Вши. Да, они были повсюду. Фогель почесал грудь под рубашкой и усмехнулся.

Во втором грузовике, позади его машины, на ухабах должен был стучать миномёт. Фогель знал это ещё по погрузке: труба, плита, тренога, ящики с минами — всё закрепили кое-как, ремнями и руганью. Рядом с орудием ехал расчёт из трёх человек: фельдфебель Рихтер, хмурый здоровяк с обветренным лицом, и двое его подручных — Хубер и Кох, совсем ещё мальчишки, которые старались побольше молчать. Им было скучно, страшно и неуютно. Они не думали о Берлине. Они думали о том, как бы не обмочиться, когда начнётся стрельба. Если начнётся.

Фогель, скрипя зубами, откинулся на спинку сиденья. В полусогнутом состоянии долго не поездишь, и он это понимал. Тем более, что скоро они остановятся. Он сможет размять затекшее тело, пройтись… покурить.

«Покурить… — задумался Фогель. — У Вебера есть „Oberst“, хотелось бы попробовать их».

Они ехали на встречу с группой Вебера. Обер-фельдфебель Вебер должен был приехать к мосту, объединиться с отрядом Фогеля и вместе они должны поехать на большак. Акция была простой: зажать в клещи предполагаемый отряд сопротивления, смять его миномётным огнём и зачистить. Рутина. Грязная, тошнотворная рутина.

«Только бы всё прошло быстро, — подумал Фогель. — Только бы обошлось без сюрпризов. Приедем, встанем, бабахнем пару раз, соберём документы — и обратно. Завтра напишу Марте, скажу, что жив-здоров».

Грузовик выкатился из-за поворота. Лес расступился, и обер-лейтенант увидел узкую речку и старую мельницу с провалившейся крышей. Впереди был мост. Узкий деревянный настил.

И тут Мюллер, заехав на мост, ударил по тормозам. Фогель качнулся вперёд, чудом не ударившись лицом о лобовое стекло.

— Что за чёрт? — ругнулся Фогель, хватаясь за панель.

— Там наши, — пробормотал Мюллер.

Обер-лейтенант мотнул головой, и уставился на «Опель», который перегородил выезд с моста. Их «Опель»!

— Почему они поставили машину? — спросил Фогель, раздражённо хмурясь. — Мюллер, посигналь.

Мюллер несколько раз вдавил клаксон. Но никто не вышел из машины. Дверцы были закрыты. Сзади остановился второй грузовик, замыкающий мотоцикл подкатил ближе, заглушив мотор.

Чувство тревоги шевельнулось где-то в глубине сознания Фогеля. Что-то было не так. Вебер не идиот, он не стал бы глухо блокировать мост без причины. И где люди?

— Мотор не глушить, — тихо сказал Фогель.

Мюллер послушно кивнул.

Фогель открыл дверцу и спрыгнул в грязь. Сапоги сразу утонули по щиколотку. Он поправил ремень с кобурой «Парабеллума», одёрнул плащ и медленно двинулся к мосту. Понимая, как приятно просто ходить, а не сидеть в грузовике.

Он подошёл к капоту своей машины и остановился. Посмотрел на пустой «Опель» Вебера, убедился, что там никого нет и задумался.

«Что это такое?»

Сзади послышались звуки, разговоры и суета. Обер-лейтенант обернулся и уставился на свою колонну. Солдаты без команды уже начали выпрыгивать из кузовов, разминая ноги, не понимая, по какой причине задержка.

— Господин обер-лейтенант! — крикнул Мюллер из кабины. — Может, у них поломка?

Фогель ничего на это не ответил. Он отвернулся, и начал смотреть по сторонам, пытаясь понять, что его смущает. Он смотрел на лес по краям дороги, на болото, находящееся слева, и на крутой склон справа. Своих, а точнее, Вебера здесь явно не было. И всё это было похоже…

— Это похоже, — прошептал он. — На ловушку…

И вдруг он почувствовал опасность. Так сказать, запах засады.

— Всем в машины! — рявкнул Фогель, резко разворачиваясь. — Назад! Трог…

* * *

Силуэт офицера в плаще уже разворачивался к кабине — тот самый момент, которого я ждал. Краем глаза выхватил мост: Лёва вжался в тень свай, не шевелясь. Молчит. Пока молчит.

Я выдохнул наполовину и дожал спуск.

Громыхнул выстрел. Отдача толкнула в плечо. Офицер запнулся на полушаге, будто налетел на невидимую стену, качнулся — и осел на колени, потом на спину.

Не прошло и доли секунды, как над склоном, слева от меня, кашлянул маузер Архипа. Старик бил без суеты, и самое главное — точно в цель. Я скосил глаза. В кузове второго грузовика миномётный расчёт только начал шевелиться. Цель номер один дёрнулась, его кепи слетело с головы, и он мешком осел на доски кузова.

Второй выстрел Архипа снёс полголовы чересчур активному миномётчику, который попытался схватить трубу. Третий попал в грудь последнему номеру расчёта. Три трупа за три секунды. Старик отработал свою задачу на сто процентов…

Колонна немцев замерла на какую-то неуловимую долю времени. Они не понимали, откуда смерть. Но потом инстинкт взял своё.

— Огонь! — прохрипел я, хотя Зыков уже и так всё понял.

Из развалин мельницы, из-за бревенчатой стены, ударил пулемёт. Зыков не жалел ленту. Он стрелял вдоль колонны, вдоль дороги. Пули MG били по железу грузовиков, высекая снопы искр, крошили кости и плоть.

Первый «Опель» так и стоял на настиле, уткнувшись в нашу машину. Под его тяжестью старые сваи застонали, доски выгнулись, и весь мост качнулся вбок. На секунду мне показалось — сейчас гнильё сложится, грузовик рухнет в речку, а вместе с ним и весь мой мешок, и Лёва под сваями. Зыков ведь предупреждал. Значит, тянуть нельзя: бить, пока колонна не опомнилась и настил держит.

Сидоров, сидевший в кустах справа от моста, дал короткую очередь из MG-34 по солдатам, пытавшимся спрятаться за колёсами первого грузовика. Двое немцев, так и не успевших снять с плеч винтовки, рухнули на дорогу, цепляясь руками за грязь.

Немцы оказались в ловушке. Слева — топь. Справа — ольховый склон, где невидимый снайпер снимал любого, кто пытался залезть на борт. Спереди — перегороженный мост и очередь из мельницы. Сзади — узкая дорога, где…

А Лёва-то чего ждёт⁈

И тут немцы ожили, начали стрелять. Паника ещё не успела окончательно сломать их дисциплину. Кто-то из кузова второго «Опеля» открыл беспорядочный огонь из винтовки в сторону мельницы. Пули выбивали деревянные щепки из стен прямо над головой Зыкова.

Я лежал за бревном, пытаясь прицелиться, но мои руки тряслись так, что… да словами это не описать! Плюс ко всему меня мутило, хотелось кашлять, хотелось спать…

И тут случилось то, чего я боялся.

Митяй. Лысый красноармеец, который всю дорогу смотрел на меня волком, не выдержал. Зыков на время прекратил огонь, чтобы Митяй мог сменить перекосившуюся ленту. И в этот момент один из немцев, спрятавшись за задним колесом второго грузовика, дал короткую очередь на три быстрых выстрела в сторону мельницы. Одна из пуль ударила в дверную петлю, рикошетом ушла вверх. Немец уже ловил мельничное окно на мушку. Ещё секунда — и он дал бы туда, где Зыков менял ленту.

Митяй это увидел. И решил, что успеет. Решил по-своему: быстро и зло. Вся накопленная ярость бритоголового вырвалась наружу.

— Да суки же! — заорал он, вскакивая во весь рост. Даже я слышал его крик. Обернулся и… понял, чем это закончится.

Митяй бросил ленту, схватил свой маузер и, не думая об укрытии, рванулся из-за стены вниз, к дороге.

— Митяй, назад! — заорал я. — Ложись!

Но было поздно. Зыков попытался схватить его за штанину, но промахнулся. Митяй выпрыгнул из укрытия и рванул от мельницы к дороге, паля из маузера на ходу. Он был отличной мишенью.

Я поймал в прицел ближнего немца — того, что уже вскидывал винтовку вслед бегущему. Выстрелил. Фриц ткнулся лицом в грязь. Перезарядился. Перевёл ствол на второго, дожал спуск — мимо, тот метнулся за колесо. А их было больше, чем секунд у меня. Одного я прикрыть успевал. Всех, кто ловил Митяя на мушку, — нет.

Немцы, все, кто ещё мог держать оружие, развернулись в его сторону. Три винтовки выстрелили почти одновременно.

Митяй словно споткнулся о невидимую преграду. Одна пуля вошла ему в бедро, вторая разворотила грудную клетку. Он сделал ещё шаг, выронил винтовку и рухнул лицом вперёд в грязь. Он ещё дёргался, пытаясь ползти… я такое видел на своей войне… но вскоре замер.

— Твари! — взревел Зыков, увидев гибель товарища.

Но он не стал палить в белый свет. Через секунд пять Зыков снова прижал щёку к прикладу MG и дал длинную, злую очередь — вдоль борта, туда, где немцы пытались поднять головы. Пули прошивали дерево и железо насквозь. Внутри кузова кто-то дико закричал. Это было слышно…

«Минус один, — пронеслось у меня в голове. — Держитесь, парни. Только не сдрейфьте».

Я перевёл взгляд на мост, попытался успокоиться и взять на мушку нового немца. И тут…

Чёрт, Лёва? Почему ты до сих пор ничего не сделал⁈

И тут Лёва наконец ожил.

Всё это время он стоял под мостом, по пояс в ледяной воде, вжавшись в тень свай, — и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Мёртвая секунда, вторая, третья, пока немцы уже приходили в себя. Вот это было хуже всего — не промах, а эта его немота.

Потом он всё-таки пересилил себя. Я увидел, как из-под моста вылетела первая «колотушка» — М-24. Граната ударилась о борт грузовика, отскочила и взорвалась прямо в кузове, в скучковавшейся группе солдат. Ударная волна качнула машину, столб огня и дыма взметнулся вверх. Осколки посекли тех, кто пытался спрятаться за колёсами.

— Молодец, Лёва! — прохрипел я сам себе. — Теперь назад!

Но студента повело. После первого взрыва его будто выключило. Вторую гранату он держал слишком долго — стоял в воде и не двигался. Держит в руке «колотушку» и… ничего не делает! Смотрит не на цель, а куда-то сквозь неё, будто не понимает, где мост, где дорога, где свои, где немцы.

Очнувшись через секунду, он рванул шнур и попытался бросить гранату в сторону мотоциклистов, но та выскользнула из его пальцев и упала в воду прямо у сваи.

— Лёва! — закричал я, подавляя в себе желание вскочить, ибо понимал, что стану мишенью. Да и очередной крик мой… теперь наверняка выдал мою позицию.

Я перекатился вправо, в мокрый мох, ударился плечом о корень и только потом снова поднял голову. На старом месте щёлкнула пуля, выбив из бревна труху.

Всё-таки мой первый выстрел был для врага неожиданным, и не каждый мог сразу понять, откуда именно били. Немцы были расслаблены и совершенно не готовы к бою. Только офицер чего-то понял, но не успел толком ничего сделать.

Студент обернулся на звук. Посмотрел на меня, открыл рот, чтобы что-то сказать.

И раздался взрыв.

Вода, ил, щепки от сваи и куски мяса взметнулись фонтаном под мостом. Деревянный настил моста просел, одна свая была почти перебита осколками, но мост устоял.

Лёвы больше не было. Я лежал за бревном, тупо глядя на мост, понимая страшное: я потерял двоих бойцов из шести. Остались: Сидоров, Архип, Зыков и я.

Но засада сработала. Немцы были деморализованы. Их офицер лежал с простреленной грудью. Миномётный расчёт был мёртв. Грузовики были изрешечены пулями и осколками.

Зыков снова открыл огонь. Короткими, экономными очередями он добивал тех, кто ещё шевелился на дороге. Сидоров таким же скупым огнём бил из MG-34 по кюветам. Архип изредка посылал одиночный выстрел, и каждый его выстрел означал ещё один труп.

Я наконец-то пришёл в себя и открыл огонь по коляске мотоцикла, где пытался спрятаться пулемётчик.

Через три минуты всё было кончено.

Стрельба смолкла, я поднялся и… просто опустил руки. У меня больше не было сил. Ноги — вата, в груди — позывы кашля, а в голове — пустота. Чтобы прийти в себя, сделал то, что делал в Чечне. Ударил себя по щеке, чтобы взбодрится и это сработало.

Заметив, что Сидоров с MP-40 в руках сближается с колонной, тоже двинулся к немцам.

— Зыков! Сидоров! — крикнул я хрипло, спускаясь к дороге. — Проверьте машины! Архип — прикрой!

Архип остался на склоне, держа под прицелом дорогу, кузова и канаву. Зыков кивнул, подхватив с земли маузер Митяя. Я обернулся к нему на миг и, хоть и не видел его глаз, понимал, куда он смотрел. На Митяя, который лежал, так и не добежав до противника в пятнадцати метрах от него.

Я подошёл к первому «Опелю», который затормозил на мосту. Обер-лейтенант лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. В нагрудном кармане его кителя торчал уголок конверта. Я протянул руку, вытащил письмо, развернул. Крупный детский почерк вперемешку со взрослым: «Карл нарисовал тебя на лошади, говорит, ты победил дракона. Хельга вышивает, плачет без тебя. Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Секунду я держал этот листок в пальцах. Кто-то ждал этого человека так же, как Зося ждала меня.

А потом я смял его и бросил в грязь. Если я сейчас начну думать о Марте, Карле и Хельге, то перестану думать о Даше, Вере, Пете и тех, кто сидит в болоте. Я выбрал своих.

— Второй чисто, — доложил Сидоров, вылезая из-за второго грузовика. — Кто на виду — мёртвые.

Я кивнул и выглянул с моста вниз.

Под настилом, на мелководье, лицом вниз лежал Лёва. Вернее, то, что от него осталось. Тело студента было изуродовано взрывом, но его по-прежнему можно было узнать по этой дурацкой немецкой форме, которая была ему велика.

Я присел на корточки и сдержал в себе крик. Хотя толком ничего не испытывал в данный момент. Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Просто пустота. Вот и всё. Студент погиб от собственной гранаты.

— Стас, — позвал меня Архип. Он к этому времени уже спустился со склона и стоял у заднего колеса мотоцикла рядом с коляской. — Тут двое живых.

Я тяжело поднялся, и, пошатываясь, поплёлся к нему.

На дороге, прижавшись спиной к грязному борту мотоциклетной коляски, сидел мальчишка с пшеничными волосами. Видно, в панике выскочил из кабины головного грузовика и бросился назад, вдоль колонны, пока пуля не догнала его у самого мотоцикла. Из его правого предплечья торчал окровавленный кусок кости — пуля Зыкова раздробила сустав. Левая рука прижималась к животу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Сквозное ранение живота. Жить ему оставалось недолго. Он не дойдёт. Будет орать, захлёбываться, тянуть время. Милосердие здесь выглядело как пуля в лоб — и от этого хотелось выть.

Рядом с ним лежал ещё один солдат. У него было сквозное пулевое ранение плеча, и он тихо скулил, закрыв глаза.

«Пшеничный» поднял голову. Его глаза, мутные от боли и шока, сфокусировались на мне. Он не понимал, кто я. Немецкая форма, кровь, хмурое лицо.

— Герр… обер-фельдфебель, — прохрипел юноша, глотая кровь, которая выступала на губах. Здоровая рука его дёрнулась вверх, вслепую нашла мой рукав и вцепилась в манжету — ту самую, с бурым пятном крови Вебера. — Помогите… Я не могу… Мои ноги…

Я разжал его пальцы. Поднял «Парабеллум», прицелился.

Увидев ствол, немец запищал. Он попытался поднять здоровую руку, защищаясь.

— Найн… — начал он.

Выстрел оборвал его. Пуля вошла ему между глаз. Голова юноши откинулась назад, ударившись о коляску. А ведь на нём даже не было оружия. Кто он? Водитель?

Второй выживший, лежавший рядом, услышав выстрел, открыл глаза. Увидел мёртвого товарища. Увидел меня с пистолетом. Он начал отползать, скуля, как побитая собака, толкаясь здоровыми ногами по грязи.

— Пожалуйста… — заныл он на немецком. — Я не виноват… Пожалуйста, я домой хочу…

Я навёл пистолет на него. Палец лёг на спуск…

«Они все хотят домой, — подумал я. — И Фогель хотел. И Лёва хотел. И Митяй. Все хотят домой».

Плечо. Сквозное. Кровит, но жить будет, если не загноится. Ноги целы. Говорить сможет. Значит, язык.

Я медленно опустил пистолет.

— Архип, — сказал я, не отрывая взгляда от скулящего немца, — перевяжи ему плечо. Оставим его. Нам нужен язык.

— Язык? — Зыков сплюнул под ноги. Он только что подобрал маузер Митяя, и костяшки на цевье белели. — Они Митяя в пятнадцати метрах положили. А ты этого — бинтовать. Пулю ему, и дело с концом.

— Пулю мы всегда успеем, — ответил я, не повышая голоса. — Да и безоружный он, сам видишь, так что крови Митяя на нём нет. А вот что у них на большаке и сколько ещё групп по лесу — нам скажет только он. Живой немец сейчас дороже мёртвого. Архип, перевязывай.

Зыков подержал на мне тяжёлый взгляд, потом отвернулся и пошёл к грузовику. Не согласился. Просто подчинился. Ещё одна трещина, которую я себе записал.

Старик пожал плечами, достал из подсумка бинт, разорвал китель немца и начал накладывать повязку.

Я стоял посреди кровавой бойни. Два грузовика. Мотоцикл. Я ещё раз пересчитал тела и понял, что ошибся. Не тридцать. Двадцать с небольшим. В движении, через бинокль, в лихорадке, когда каски мелькают над бортами, люди всегда кажутся толпой. Двадцать один убитый противника, два своих. И один выживший раненый, которому крупно повезло. Вот только легче от этой арифметики не становилось: убитая колонна была лишь одной из трёх групп, что я видел на немецкой карте. Две ещё где-то в лесу. И они пока не знают, что их старший мёртв.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Собирай оружие, документы. Всё, что найдём. Митяя и Лёву — в кузов нашего «Опеля», того, что стоял приманкой. Немецкие грузовики изрешечены, а он целый. Уходим.

Зыков молча кивнул. Сидоров поплёлся собирать винтовки. Архип затягивал бинт на плече тихо плачущего немца.

Я отошёл к грузовику, опёрся на капот, и меня согнуло пополам. Кашель рванул из груди — раз, другой, и в ладонь, которой я зажал рот, плеснуло тёплым. Я медленно разжал пальцы. На коже, вперемешку с грязью, темнело красное.

«Ребята, ваша смерть не будет напрасной, обещаю», — мысленно поклялся я и вытер ладонь о траву.

Вот только моё тело, похоже, собиралось сдохнуть раньше, чем я успею к тем, кто ждал в болоте.