Я дочитал ориентировку и принялся расстёгивать пуговицы офицерского кителя. Форма Юргенса сдохла — вместе со всем нашим планом. Любой патруль теперь пристрелит меня раньше, чем я успею открыть рот.

— Твою мать, — прохрипел я, стягивая китель.

Нательную рубаху оставил. Хватит с меня и той дряни, что уже сидела в лёгких. Даже так меня тут же пробил озноб.

— Ты что творишь? — Тарасов шагнул ко мне. — Совсем голова поехала?

— Ориентировка уже у постов. Настоящего Юргенса нашли и доставили сюда. Предъявлю его бумаги — меня задержат или пристрелят. И вас заодно.

— Значит, по жетону подняли, — понял Сидоров. — Стас, тебя прям всего знобит!

Я кивнул. Видимо, металлическую половинку на шее Юргенса тогда не заметили. Документы и форму забрали, а жетон остался при теле — по номеру немцы и установили, кого им привезли.

Тарасов выругался сквозь зубы. Зыков, стоявший у двери, только хмыкнул: обсуждать уже было нечего.

— Переодеваемся, — скомандовал я, потянувшись к старому шкафу у стены, где Стефан брал халаты. — Все. Ищем любую гражданскую одежду. Пальто, ватники, больничную робу. Кто в немецком — снимает немедленно.

Началась возня. Мои парни стали стаскивать немецкую форму. Я нашёл в шкафу старую рваную телогрейку, пахнущую нафталином и мышами, натянул её поверх нательной рубахи и выругался.

Ткань кололась, но была сухой, а это важнее. Зыкову достался засаленный ватник, Сидоров натянул больничный халат, а сверху накинул чей-то длинный мятый плащ. Архип, как всегда, остался при своём: стащил немецкую куртку и достал из вещмешка какой-то кафтан.

Я вернулся к форме лейтенанта, ножом срезал плечевые доски и вывернул внутренний карман. На подкладке обнаружилась портновская бирка с фамилией Юргенса — её тоже спорол. Документы держать при себе было нельзя. Я запомнил номер части и печать комендатуры, разорвал бумаги на мелкие клочки, размочил их в тазу с грязной водой и затолкал под окровавленные тряпки. Только после этого убрал нож.

Стефан, поляк-фельдшер, уже поднимал свою дочь с кушетки. Девочка тихо стонала, прижимаясь к его плечу. Стефан смотрел на меня отчаянными, умоляющими глазами.

— Клянётесь, панове, что выведете? — шептал он. — Клянётесь Богом?

— Выведем, — бросил я, хотя сам не верил своим словам на сто процентов. Но так надо было сказать.

Я обернулся к старшине.

— Зыков, — я кивнул на Костю, санитара Тарасова, который суетливо укладывал бинты в свою сумку. — Костя идёт с тобой. Выводим санитара любой ценой. Он нам нужен для раненых.

Зыков мазнул взглядом по Костику, потом по мне.

— Сделаем, — коротко ответил он.

— Стефан, — я повернулся к поляку. — Веди. Чёрный ход. Куда скажешь, туда и идём. Но учти, если заведёшь в засаду, Архип свернёт тебе шею прежде, чем ты успеешь пискнуть.

Санитар судорожно закивал, прижал дочь крепче и метнулся к двери.

Перед выходом я разделил людей на три эшелона. В разведку шли Стефан, Архип, я и Зыков — проверить чёрный ход и тихо снять то, что встретится по дороге. Один лестничный пролёт за нами держалась ближняя группа: Тарасов, Сидоров, Прохор, Костя, Воронов и четверо ходячих. Основная колонна — остальные раненые, носилки и тележка — ждала в прачечной. Если выход окажется чистым, Тарасов должен был отправить Прохора назад и привести их. Иначе длинная колонна забила бы лестницу, и одного немца хватило бы, чтобы запереть нас всех.

Мы выбрались из палаты в коридор. Стефан нёс дочь и вёл передовую группу узкими тёмными лестницами. Стены здесь были облицованы облезшим кафелем, местами осыпавшимся до кирпича. Тарасов выдерживал между группами один пролёт. За ним Сидоров и Прохор волокли носилки с Вороновым, Костя придерживал борта. Основная колонна осталась ждать в прачечной.

Мы спустились на первый этаж, в служебную пристройку. Стефан остановился у обитой железом двери. За ней должен был быть чёрный ход, ведущий во двор, а оттуда в переулок.

— Тихо тут, — шепнул Стефан, дрожащими руками вставляя ключ в скважину. — Караул у главного, тут не ходят…

Замок щёлкнул. Стефан потянул дверь на себя и в эту же секунду я услышал голоса. Немецкая речь. Я рванул Стефана за ворот назад, втягивая его в темноту коридора, и прижал палец к губам. Сам выглянул в щель.

Двор оказался тесным и глухим. Прямо — высокий забор, справа — узкая калитка в проулок. На калитке висел здоровенный амбарный замок, продетый через ржавую скобу. А на крыльце, в двух метрах от двери, стояли двое в серо-зелёной форме. На груди у обоих висели металлические горжеты с орлом — полевые жандармы. Поста здесь, похоже, действительно не было: один только что бросил окурок, второй поглядывал в переулок, будто ждал отставшего товарища. Не караул. Патруль, остановившийся у самого нашего выхода в самое неподходящее время.

Жандармы. Это было хуже некуда. Если бы мы вышли, никто из них не стал бы задавать вопросы. Сразу бы открыли огонь. А если мы начали бы стрелять в ответ… ну, и так всё понятно.

Я обернулся, жестами показывая Зыкову и Архипу: двое, на крыльце, тихо. Зыков мгновенно улыбнулся. Архип сделал то же самое, выхватил нож, перехватив лезвие обратным хватом.

— Стефан, — прошипел я ему прямо в ухо. — Тебе нужно выйти, как местному работнику. Мол, мусор выносишь. Понял?

— Но… но…

— Иначе никак. Тебе нужно их отвлечь, ибо если ты этого не сделаешь, нам не выйти! А стрелять нельзя!

Поляк задрожал так, что у него застучали зубы. Он посмотрел на дочь, которая висела на нём, потом на меня. В его лице было что-то похожее на ужас, но он понимал: по-другому никак.

Стефан положил дочь на пол, прислонив к стене. Взял пустое ведро, стоявшее в углу, и, сгорбившись, вышел за дверь.

— Halt! — рявкнул один из жандармов, едва Стефан появился на крыльце. — Wer ist da?

Стефан начал быстро, торопливо лопотать что-то на смеси польского и ломаного немецкого. Жандармы засмеялись. Один ткнул хлыстом в ведро, другой полез в карман за сигаретой. Они расслабились. Это были последние секунды их жизни.

В тот момент, когда один из жандармов отвернулся, чтобы прикурить, Архип и Зыков выскользнули из темноты.

Архип был, как всегда, быстрым и резким. Он обхватил ближнего немца за голову, дёрнул назад и вогнал нож под челюсть. Звука не было, только сдавленный хрип и бульканье. Второй жандарм обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже навалился сзади. Одной ладонью запечатал рот, другой дважды коротко ударил ножом под левую лопатку. Немец ещё несколько секунд бил каблуками по камню, прежде чем обмяк.

Зыков и Архип подхватили тела и втащили их в коридор. Я махнул Тарасову: ближнюю группу можно подтягивать. Сидоров и Прохор уже понесли Воронова к выходу.

— Тащи за дверь, быстро! — скомандовал я, но в этот момент из переулка, ведущего к больничному двору, вылетел мотоцикл. Не «Цундапп», а тяжёлый БМВ с коляской. В коляске сидел третий жандарм с автоматом на изготовке. Он, видимо, отстал от напарников и теперь спешил к ним.

Мотоцикл был в тридцати метрах от крыльца. Водитель увидел открытую дверь, темноту, и на секунду включил фару. Луч света прошил двор и ударил прямо в дверной проём, высветив тела жандармов на полу и Зыкова, который ещё не успел оттащить их вглубь.

— Russen! — заорал жандарм в коляске, вскидывая автомат.

— Гена! — рявкнул я.

Сидоров, стоявший за моей спиной, не стал ждать повторного приказа. Он вскинул МР-40 и дал короткую очередь. Выстрелы резко ударили по двору, перекрыли треск мотора и заметались эхом между стенами. Пули прошили коляску и грудь немца. Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, врезался в каменный столбик забора и завалился на бок. Двигатель захлебнулся и смолк.

Первая же очередь похоронила тихий выход.

— Уходим! — заорал Тарасов. — Все во двор!

Мы вывалились на крыльцо. Стефан схватил дочь, Прохор и Сидоров вынесли носилки с Вороновым, Костя проскочил следом. Тарасов уже развернул Прохора назад, чтобы тот привёл основную колонну, но со стороны главного коридора раздались свистки и топот сапог. В проходе мелькнули серые мундиры. Немцы услышали очередь и вклинились между нами и прачечной.

— Назад! В подвалы! — рявкнул Тарасов в темноту коридора. — Уходите нижним ходом!

Из глубины донёсся ответный крик, потом загрохотала захлопнутая дверь. Возвращаться означало повести немцев прямо к раненым. Капитан дёрнулся было назад, остановился и стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Основная колонна теперь уходила своим путём — если успеет. Мы остались с теми, кто уже оказался во дворе.

Путь назад, в больницу, был отрезан. Через высокий забор с носилками не перелезть, а на калитке болтался тот самый амбарный замок. Сам замок — толстый, чугунный. Зато скоба, в которую он был продет, держалась на ржавых шурупах в рассохшемся косяке.

— Тупик! — Зыков вскинул винтовку. — Командир, мы в мышеловке!

— Не замок бей, — прохрипел я. — Скобу из дерева рви!

Зыков подскочил к калитке, но из больничной пристройки уже доносились свистки и топот. Времени выламывать запор у нас могло не хватить.

Стефан посмотрел на калитку, на приближающиеся тени, потом на дочь. И всё понял.

Поляк опустил дочь на землю и выпрямился.

— Ведите её к свояку! — крикнул он. — За костёлом, дом с ржавой красной крышей и белой трубой! Постучите трижды. Дочка узнает!

Он наклонился, поднял «Вальтер», выпавший из кобуры убитого жандарма, но стрелять не стал. Прижал пистолет к бедру, чтобы издали не бросался в глаза, и выбежал навстречу немцам.

— Hier entlang! Die Russen sind da drüben! Zum Fluß! Schnell! — заорал он, размахивая свободной рукой. — Сюда! Русские побежали туда, к реке! Быстро!

Немцы на мгновение замерли. Один узнал больничного фельдшера в белом халате и первым повернул вслед за ним. Остальные подхватили движение: свистки повторились, топот изменил направление. Стефан побежал к соседнему двору, продолжая орать и увлекая их за угол.

Там хлопнул одиночный выстрел. Значит, всё-таки пустил в ход «Вальтер». Стефан закричал — уже не по-немецки. И только после этого ударила короткая очередь.

Он купил нам жизнь. Свою продал.

Зыков не смотрел ему вслед. Развернулся и с размаху ударил прикладом не по замку, а по скобе. Шурупы вылезли из дерева на палец. Второй удар расколол косяк, третий вырвал запор вместе с щепой. Замок остался цел — просто повис на выдранной скобе.

— Пошли! — рявкнул Зыков, выталкивая Прохора с носилками в узкий проулок.

Я поднял Стефанову дочь и сунул её на руки Зыкову. Старшина прижал девочку к груди одной рукой, второй перехватил винтовку. Мы вывалились в проулок. За спиной снова ударила очередь — длиннее первой.

«Царствие тебе небесное, Стефан».

Мы уходили рывками по заваленным щебнем проулкам. На открытых местах почти бежали, насколько позволяли носилки; за заборами и в проломах сараев снова переходили на шаг. Город вокруг жил своей ночной, оккупационной жизнью: где-то лаяли собаки, рычали моторы грузовиков, хрипели мегафоны с немецкими приказами.

Моё тело двигалось на чистом адреналине. Лихорадка отступила на задний план, но давала о себе знать: перед глазами плыли радужные круги, ноги становились ватными, а в ушах стоял непрерывный монотонный звон. Архип, видя, что я заваливаюсь на поворотах, схватил меня за ремень и потащил за собой, как мешок. Я перебирал ногами, чтобы не висеть на нём мёртвым грузом.

Тарасов взял на себя ориентирование. До войны его часть стояла неподалёку, и эти дворы он знал лучше нас.

— Левее! — хрипел он, сворачивая в щель между обгоревшими стенами. — Через подвал двенадцатого дома! Там проход в соседний двор!

Мы спустились в тёмный подвал. Пахло жжёной тканью и мокрой штукатуркой. Носилки с Вороновым застревали между столбами, Прохор и Сидоров кряхтели, протаскивая их. Девочка на руках у Зыкова тихо плакала. Мы вылезли с другой стороны, перебежали открытый пятачок у разрушенной синагоги. В этот момент по параллельной улице с рёвом пронёсся немецкий грузовик с солдатами. Свет его фар скользнул по обломкам стены в метре от нас, но нас не заметил. Комендатура стягивала силы к больнице. Там сейчас, наверное, перетряхивали каждый угол, но здесь нас уже не было.

* * *

Дважды мы отлёживались в чужих подвалах, пока над головой проходили патрули. Остальные остановки длились ровно столько, сколько требовалось, чтобы сменить носильщиков и дать Воронову глоток воды. Я ещё в больнице назначил порядок движения и смены, поэтому даже теперь, когда Архип почти волок меня за ремень, люди продолжали выполнять план без новых приказов.

К рассвету мы добрались до окраины. Здесь бомбёжка прошлась лишь краем: попадались выбитые окна и сорванная черепица, но улицы уцелели. Покосившиеся заборы, огороды, лопухи. Воздух пах печным дымом, а не гарью и кровью.

Прохор оказался местным и сразу понял, о каком костёле говорил Стефан. За ним нашлось три красные крыши. Первые две были черепичными и слишком новыми. Третья — ржавая, над большой покосившейся избой, с выбеленной печной трубой.

Девочка на руках у Зыкова увидела дом и вдруг перестала плакать. Потянула старшину за ворот и показала пальцем:

— Тётя Ядвига… там.

— Значит, пришли, — выдохнул Прохор, опуская носилки.

Он трижды быстро постучал в ставень, как велел Стефан.

За ставнем что-то скрипнуло. В щели мелькнул глаз. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалось испуганное, морщинистое лицо старой женщины.

— Кто такие? — прошептала она с акцентом.

— От Стефана, — хрипло ответил Прохор. — С дочкой его.

Женщина ахнула, распахнула дверь пошире и махнула рукой в темноту сеней.

— Заходите, быстро! Христос ради, заходите, пока не увидали!

Мы завалились внутрь, женщина торопливо заперла дверь на засов, накинула цепочку.

— В подпол, — скомандовала она. — Там места на всех хватит! И давайте быстрее… через два дома немцы на постое!

Она откинула половицу в углу кухни. Под ней обнаружилась земляная лестница, уходящая в просторный погреб. Спуск оказался мучительным. Воронова на носилках опускали на верёвках — иначе не проходил. Девочку оставили наверху со старухой: та прижала её к себе и тут же принялась осматривать воспалённую ногу.

Люди попадали прямо на утрамбованную землю. Костя тут же метнулся к носилкам с Вороновым, проверяя повязки. Прохор привалился к стене, не выпуская оружия.

А я… Я просто рухнул на колени, а потом и вовсе лёг на холодную землю. Ноги меня больше не держали.

Кашель рванул из груди с такой силой, что я свернулся в клубок, вжимаясь лбом в земляной пол. Это был не просто кашель, это был разрыв. Что-то влажное, горячее и солоноватое наполнило рот. Я сплюнул на землю. Следом, вернулся жар. Перед глазами всё поплыло…

«Сколько людей осталось за той захлопнувшейся дверью? Успели ли они вернуться в подвалы? А сколько ещё помрёт, когда немцы доберутся до них? Грязный выход. Но другого нам не оставили».

— Смогли, — прохрипел Тарасов где-то рядом со мной. — Часть людей отсекло, но мы вышли… Ковальчик? Ты чего⁈

Я попытался ответить, но горло перехватило.

— Костя, давай сюда порошок! Быстрее! — рявкнул Тарасов.

С меня стянули вещмешок. Кто-то разорвал бумажный пакет. Костя опустился рядом, приложил ладонь к моей шее и выругался.

— Тут уже не один жар. Воды нужно много, иначе почки посадим. Приподнимите его.

Кружка коснулась губ, но вода потекла по подбородку. Глотать я уже не мог.

— Уберите! Захлебнётся! — Костя рывком повернул меня набок и вычистил рот пальцами. — Не глотает. Пока не очнётся, через рот ничего не давать.

Порошок был рядом. Спасение было рядом. Только принять его я уже не мог.

— Зыков, — глухо сказал Тарасов. — Если Ковальчик не очнётся, его людей поведёшь ты.

Я хотел возразить. Напомнить, что ещё не сдох. Что порядок движения, охранение и отход к Новикам надо решать не потом, а сейчас.

Не смог, всё поплыло…